Вторник начался как обычно: звонок будильника, тёплый бок Лены под одеялом, запах кофе, который она успевала поставить, пока он брился. Артём застёгивал рубашку и думал о совещании в десять утра. Оно обещало быть нудным.
— Ключи не видел? — спросила Лена, проходя на кухню мимо него с тарелками.
— На тумбе, — ответил он, поправляя галстук в зеркале прихожей.
Они синхронно двигались по утренней квартире, как две шестерёнки в отлаженном механизме. Десять лет брака выработали свои ритуалы. Он выносил мусор, она проверяла, выключен ли утюг. Он целовал её в макушку, стоя в дверях, она говорила: «Удачи, не забудь купить молока».
Сегодня ему нужно было заехать по делам перед офисом, и он взял её машину — свою накануне отдал в сервис. Старый хэтчбек Лены пах её духами и мятной жвачкой. Он завёл двигатель, отъехал от дома и уже на первом светофоре полез в бардачок за очками от солнца.
Очков не нашёл. Вместо них пальцы наткнулись на гладкую бумагу. Он вытащил сложенный пополам листок. Это были два проездных билета на электричку. Направление: Москва — Зеленоградская. Дата: завтра, среда. Время отправления: 08:47. Никаких пометок, обычные билеты, купленные онлайн и распечатанные.
Артём положил билеты обратно, закрыл бардачок. Зелёный свет. Он тронулся, но мысли уже сбились с привычного курса. Зеленоградская — это не город. Это станция в лесу, откуда ходят маршрутки к нескольким базам отдыха и коттеджным посёлкам. У них там ни родных, ни дачи. И Лена не говорила ни о каких планах на среду. Наоборот, вчера за ужином обсуждали, как в среду она заедет за Соней с танцев, потому что у него планерка.
Он припарковался у первого встречного супермаркета, достал билеты снова. Рассмотрел дату. Завтра. Два билета. На двоих. Он и она? Но она бы сказала. С подругой? Возможно. Но зачем скрывать? Лена всегда рассказывала о планах с подругами, даже самых незначительных.
В офисе он не мог сосредоточиться. Цифры в отчётах расплывались, а перед глазами стояли чёткие буквы: «Москва — Зеленоградская. 08:47».
Вечером он вернулся домой с молоком, как и договаривались. Лена готовила ужин.
— Как день? — спросила она, помешивая суп.
— Нормально. А у тебя?
— Обычно. Только голова побаливает, — она потёрла виски. — Завтра, наверное, возьму отгул, отлежусь.
Ледяная игла прошлась у него по спине. «Возьму отгул». Но не сказала «поеду с подругой на базу». Солгала.
— Отгул? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — А кто за Соней?
— Ой, точно! — она сделала вид, что только сейчас вспомнила. — Ну, я её сама отвезу, а потом уже домой. Ничего страшного.
Он кивнул, отвернулся, чтобы скрыть лицо. Она врала. Врала легко и непринуждённо, глядя ему прямо в глаза. Десять лет. Он думал, знает каждую её интонацию. Оказалось, нет.
Ночью он лежал без сна, глядя в потолок. Лена спала, повернувшись к нему спиной. Раньше она всегда засыпала, прижавшись к нему. Когда это изменилось? Он не заметил.
Утром в среду он встал, как обычно. Помог Соне собраться в школу. Лена ходила бледная, молчаливая.
— Голова не прошла? — спросил он.
— Нет. Кажется, температура, — она потрогала свой лоб. — Останусь дома.
— Может, врача?
— Не надо, пройдёт. Иди уже, а то опоздаешь.
Он вышел из дома, сел в свою машину из сервиса, но на работу не поехал. Заехал за угол, припарковался в двухстах метрах от подъезда, откуда был виден выход. Сердце билось тяжёло и гулко. Он чувствовал себя подлецом и сыщиком одновременно, и второе чувство было отвратительнее первого.
В 08:15 из подъезда вышла Лена. Не в домашних трениках, а в узких джинсах, сапогах, элегантном коротком пальто. С сумкой через плечо. Она оглянулась — не на его машину, а просто вокруг — и быстрым шагом направилась к такси.
Артём поехал следом, соблюдая дистанцию. Он не планировал этого. Это было решение, принятое телом, а не разумом. Он должен был видеть.
Он припарковался у вокзала, купил билет в автомате до конечной — на всякий случай. На огромном табло мелькали названия. «Зеленоградская, 08:47, платформа 4». Он пошёл к платформе, прячась за колоннами.
И увидел. Она стояла у вагона, курила. Она бросила курить три года назад. Рядом, прислонившись к стене, стоял мужчина. Высокий, в кожаной куртке, с рюкзаком за плечом. Он что-то говорил, Лена улыбалась в ответ, но в её позе была напряжённость. Она курила жадно, затягиваясь так, будто хотела отравиться.
Артём застыл. Мир сузился до этой картинки: его жена и незнакомец на перроне. Звуки вокзала — гул голосов, объявления диктора — слились в сплошной белый шум. Он видел, как мужчина положил руку ей на пояс, коротко, почти нежно. Она не отстранилась.
Прозвучал сигнал отправления. Они бросили окурки и сели в вагон. Артём, двигаясь как автомат, вошёл в соседний вагон, в самый конец. Он сел у окна, отвернувшись к стеклу. Его трясло.
Электричка тронулась. Город поплыл за окном, сменился пригородом, потом поплыли поля и лес. Он не смотрел на соседей. Он смотрел на своё отражение в стекле — осунувшееся, серое лицо незнакомца.
Через пятьдесят минут кондуктор объявил: «Станция Зеленоградская». Артём вышел одним из последних. Платформа была низкой, пахло хвоей и дизельным выхлопом. Впереди, по дорожке к выходу, шли они. Он последовал, отстав шагов на сто.
Со станции была одна дорога — грунтовка, ведущая в лес. Через полкилометра она раздваивалась: налево — указатель «База отдыха «Ёлочка», направо — «Коттеджный посёлок «Сосны». Они свернули направо.
Артём шёл по краю дороги, прикрываясь стволами сосен. Он не думал, что будет делать. Мыслей не было. Было только зрение, слух и всепоглощающая, холодная пустота внутри.
В посёлке они остановились у одного из однотипных деревянных домов. Мужчина достал ключи, открыл калитку. Они вошли внутрь. Через минуту в окне на втором этаже зажёгся свет, потом опустилась штора.
Артём стоял напротив, за другой калиткой, возле чужого дровяника. Он достал сигарету — бросил курить пять лет назад — и закурил. Руки дрожали. Он смотрел на зашторенное окно и представлял, что происходит за ним. И это воображение было хуже любой реальности.
Он простоял так, наверное, час. Выкурил три сигареты. Потом свет в окне погас. Артём напрягся. Ещё через десять минут они вышли. Лена поправила волосы, лицо её было спокойным, даже умиротворённым. Они шли обратно к станции, уже не держась близко, как приличные знакомые.
Артём шёл параллельно им через лес, скрываясь за деревьями. На станции он сел в хвост электрички, они — в середину. В Москву он ехал с ощущением, что возвращается с войны, на которой проиграл всё, даже не вступив в бой.
Он приехал домой на час раньше её. Сел на кухне, ждал. Когда ключ повернулся в замке, он не пошёл встречать. Она вошла, увидела его, и на её лице мелькнуло что-то вроде вины, но она быстро взяла себя в руки.
— О, ты уже. А я... в магазин сходила, голова прошла.
— В Зеленоградский магазин? — тихо спросил он.
Она замерла в дверном проёме, будто её ударили. Сумка выскользнула у неё из рук, упала на пол.
— Что?
— Я сказал: в Зеленоградский магазин. Где продают сигареты и билеты на электричку 08:47. Или там уже всё включено в стоимость?
Она молчала. Глаза её стали огромными, тёмными.
— Ты... следил за мной?
— Нет. Я пытался понять, куда пропала моя жена. Оказалось, не так далеко. Всего час на электричке. — Он встал, подошёл к окну. — Кто он?
— Артём, это не то, что ты думаешь...
— Думаю я, что моя жена соврала мне об отгуле, встретилась с любовником, поехала с ним в дом в лесу и провела там полтора часа при опущенных шторах. Что в моих мыслях не так? Поправь.
Она опустилась на стул, спрятала лицо в ладонях. Плечи её затряслись.
— Прости... Прости, я не хотела...
— Хотела. И сделала. Два билета в бардачке — это не случайность. Это план. Ты планировала это. Скажи, сколько раз?
Она не ответила. Ответом была её тишина.
— Значит, не первый. Понятно.
— Он... никто. Просто знакомый.
— Знакомые не снимают дома в лесу для «просто». Он твой любовник. Давай уже называть вещи своими именами. Мне как-то легче от того, что ты хоть сейчас не врёшь.
Она заплакала по-настоящему. Но слёзы эти были уже не для него. Они были для неё самой.
— Что теперь? — спросила она, не глядя на него.
— Теперь? — он обернулся. В его голосе не было ни злости, ни боли. Только усталость. — Теперь ты собираешь вещи. И уходишь. Пока Соня в школе.
— Куда?!
— К нему. В тот дом в соснах. Или куда угодно. Мне всё равно. Я не могу жить с человеком, для которого я — дурак, ждущий дома с молоком, пока она катается на электричке к другому.
— А Соня?
— Соня остаётся со мной. Ты утратила моральное право решать, что для неё хорошо. Ты использовала её расписание как прикрытие. Ты больше не мать, ты — организатор свиданий.
Он вышел из кухни, прошёл в спальню, достал с антресоли большую спортивную сумку, швырнул её к её ногам.
— Полчаса. Потом я меняю замки.
Он не смотрел, как она собирается. Он сидел в гостиной и смотрел в окно. Видел ту самую дорогу, по которой утром уехала электричка. Теперь он будет видеть её всегда. И всегда будет знать, куда она ведёт. В лес. К опущенным шторам. К человеку в кожаной куртке, у которого есть ключ от чужой жизни.
Он больше никогда не будет покупать молоко по дороге домой. Потому что дома теперь не будет того, для кого его стоит покупать. Останутся только тишина, дочь и два ненужных билета в бардачке. Как напоминание. О том, что доверие — это тоже билет. В один конец. И его уже погасили.
---
А как вы считаете, нужно ли было за ней следить? Или, получив улику в руки, просто выгнать, не опускаясь до погони? Есть ли разница между подозрением и знанием, когда дело касается измены? Ждём ваше мнение в комментариях.
Если история задела вас за живое, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Здесь разбирают чувства по косточкам, чтобы понять, как мы любим и как предаём.