Три года назад я перестала узнавать своё отражение в зеркале. Не в смысле старости — лицо то же. Просто в глазах ничего не осталось. Пустота. Я смотрела на эту женщину и думала: кто ты? Как ты здесь оказалась?
Надежда. Тридцать семь лет. Бывшая учительница младших классов, ныне — просто жена Артёма. Домохозяйка. Мать двоих детей, которые уже выросли и улетели из гнезда. Сыну — двадцать, дочери — девятнадцать. Они живут в другом городе, учатся. Звонят редко.
Мой мир сузился до квадратных метров этой трёхкомнатной хрущёвки и до его настроения. С утра я считывала по малейшим признакам: как хлопнула дверь в ванную, как поставил чашку на стол. Тихий стук — день будет спокойным. Грохот — готовься.
День, когда всё закончилось, начался как обычно. Пятница. Он ушёл на работу, я отмыла квартиру до блеска. К вечеру должны были приехать гости — его родня. Сестра Лариса с мужем, их взрослая дочь Катя, свёкор Пётр Семёныч. Раз в месяц мы собирались, это был его ритуал. Показать, какая у него образцовая семья, какая ухоженная жена, какой порядок.
Я готовила с утра. Холодец, салаты оливье и мимоза, селёдка под шубой, тарталетки. Всё, что он любил. К семи всё было готово, стол ломился. Я надела то платье, которое он купил мне на прошлый день рождения. Синее, в мелкий цветочек. Говорил, оно меня молодит.
Они приехали ровно в восемь. Шумные, весёлые, с пакетами. Лариса сразу направилась на кухню — оценивать.
— Ой, Наденька, холодец жидковат, — сказала она, тыкая ложкой. — И шуба какая-то бледная. Свёклу мало положила?
Я улыбнулась.
— Попробуйте ещё, может, просто так кажется.
— Мне не кажется, — она отставила тарелку. — Я знаю.
Я молчала. Двадцать лет я молчала.
Мы сели за стол. Артём разливал коньяк. Говорили о политике, о ценах, о здоровье свекра. Я сидела, подкладывала всем еду, улыбалась. Моя роль — фон. Тихий, удобный фон.
Потом разговор перешёл на детей. Катя, племянница, только вышла замуж. Сияла. Показывала кольцо.
— Вот это любовь, — вздохнула Лариса, глядя на меня. — А у нас, Артём, скоро серебряная свадьба. Двадцать пять лет. Представляешь? И ни одной измены, ни одного скандала. Как в кино.
Я почувствовала, как Артём посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, оценивающий.
— Да, — сказал он. — У нас крепкая семья. Надя — золото. Тихая, хозяйственная. Не то что нынешние.
Он потянулся за салатом, задел рукой стакан с компотом. Стакан упал на пол, разбился, липкая жидкость брызнула на его светлые брюки.
Наступила тишина.
Я вскочила, побежала за тряпкой.
— Ничего, я сейчас…
— Сиди! — его голос был тихим, но в нём зазвенела та самая сталь, от которой холодело внутри. — Кто стакан так поставил? На самый край? Кто?
Все замолчали. Я замерла с тряпкой в руках.
— Я… я нечаянно, — прошептала я.
— Нечаянно, — он повторил, медленно вставая. Брюки были в пятнах. Его лицо начало краснеть. — Ты всё всегда нечаянно. Всю жизнь. Посмотри на себя. На стол помогать ставь, а ты как слон в посудной лавке. Всю жизнь за тобой убираю.
Лариса потупила взгляд. Её муж, дядя Витя, уставился в тарелку. Катя испуганно смотрела то на меня, то на дядю.
— Артём, ну что ты, — слабо попытался вступиться свёкор. — Пустяки.
— Пустяки? — голос Артёма набирал громкость. Он подошёл ко мне вплотную. Я почувствовала запах коньяка и его дорогого одеколона. — Она всю жизнь на пустяках живёт. Ни мысли в голове, ни дела. Сидит на моей шее, как мешок с картошкой. И выглядеть перестала. Уродина.
Последнее слово он произнёс не криком. Шипением. Оно повисло в воздухе, тяжёлое и жирное.
Я стояла, сжимая мокрую тряпку. В ушах зазвенело. Я видела, как смотрят его родные. Не на него. На меня. С любопытством, с ожиданием. Что я сделаю? Заплачу? Убегу?
А я смотрела на него. На этого высокого, красивого мужчину с проседью у висков. На того, кто двадцать три года назад дарил мне полевые цветы и читал стихи. Куда он делся? Или его никогда не было?
— Ну что молчишь? — он толкнул меня в плечо. Не сильно. Но этого было достаточно. Я сделала шаг назад, споткнулась о ножку стула и почти упала, ухватившись за край стола. С тарелок зазвенели ложки.
И тут что-то щёлкнуло.
Не во мне. Во всём вокруг.
Я выпрямилась. Очень медленно. Положила мокрую тряпку на стол. Посмотрела ему прямо в глаза. Он немного оторопел — такого взгляда он от меня не видел никогда.
— Извини, — сказала я тихо. — За то, что была твоим мешком с картошкой. За то, что жила на твоей шее. И за то, что стала уродиной.
Я повернулась и пошла в спальню. Слышала, как он крикнул мне вслед:
— Куда пошла? Я с тобой не закончил!
Я не ответила. Вошла в комнату, закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла.
За дверью стояла тишина. Потом я услышала сдавленный смех Ларисы и бормотание свёкра: — Ну, Артём, перегнул ты…
Я подошла к шкафу. Достала с верхней полки старую спортивную сумку. Она была пыльной. Последний раз я её использовала, когда мы ездили на море, лет восемь назад.
Знаете, что самое странное? В этот момент я не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни страха. Пустота. Та самая, что была в зеркале. Но теперь она была не внутри, а снаружи. Как будто меня накрыли стеклянным колпаком.
Я стала складывать вещи. Не много. Джинсы, футболки, нижнее бельё, тёплый свитер. Косметичка с минимумом. Документы — паспорт, снилс, диплом об образовании. Диплом был жёлтый, обложка потрёпана. Учитель начальных классов. Я не брала его в руки лет десять.
За дверью слышались приглушённые голоса. Они пытались вести светскую беседу, но получалось плохо.
Я достала из ящика тумбочки конверт. В нём лежали деньги. Я копила их три года. Тайно. Сдавала в пункт приёма макулатуру старые книги и тетради детей. Продавала на юле ненужную одежду. Откладывала скудные деньги, которые он выдавал мне на продукты, покупая самое дешёвое. Тридцать семь тысяч рублей. Не богатство. Но на первое время хватит.
Я положила конверт в сумку. Оделась — джинсы, свитер, куртка. Взглянула в зеркало. Та же женщина. Но в глазах… в глазах что-то появилось. Не свет. Не решимость. Лёд.
Я взяла сумку, открыла дверь.
Они сидели за столом, ели торт. Разговор оборвался. Все уставились на меня, на сумку в моей руке.
Артём встал. Лицо его было багровым.
— Это что за цирк? — спросил он. — Сумку собрала? Куда?
— Ухожу, — сказала я.
— Куда уходишь? Ты с ума сошла! Садись за стол!
— Нет.
Одно слово. Простое, короткое. Оно гулко прозвучало в тишине.
Он засмеялся. Невесёлым, злым смехом.
— Уходишь. Слышите, родня? Уходит. А куда, Надежда? К маме? Твоя мама в доме престарелых, она тебе даже койку не снимает. К подругам? У тебя нет подруг. На улицу? У тебя нет денег. Ни работы. Ничего.
Он говорил правду. У меня действительно не было ничего. Кроме этой сумки и тридцати семи тысяч.
— Я что-нибудь придумаю, — сказала я.
— Придумаешь, — он сделал шаг ко мне. — Вернёшься через три дня на коленях. И знаешь что? Я тебя не пущу. Дверь будет закрыта. Будешь ночевать в подъезде.
Лариса хихикнула.
Я посмотрела на неё. Потом на свёкра. На дядю Витю. На Катю, которая смотрела на меня с неподдельным ужасом. Никто не сказал ни слова. Никто не вступился. Они были его кровь. Его клан. Я всегда здесь была чужой.
Я направилась к выходу.
— Стой! — он схватил меня за руку выше локтя. Сжал так, что кости затрещали. — Я тебя не отпускаю. Ты никуда не уйдёшь. Ты моя жена. Моя собственность. Поняла? Собственность!
Я медленно посмотрела на его руку, сжимающую мою руку. Потом подняла глаза на него.
— Отпусти.
— Нет.
Тогда я сделала то, чего не делала никогда. Я подняла свободную руку и несильно, но очень чётко шлёпнула его по щеке. Не ударила. Именно шлёпнула. Как непослушного ребёнка.
Раздался тихий хлопок.
Он отпустил мою руку, отшатнулся, прижал ладонь к щеке. Его глаза округлились от непонимания. В комнате повисла абсолютная, гробовая тишина. Даже часы на кухне будто перестали тикать.
— Ты… ты меня ударила? — он прошептал.
— Нет, — так же тихо ответила я. — Я себя освободила.
Я повернулась, открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
Я спустилась по лестнице, вышла на улицу. Было холодно, шёл мелкий дождь. Я натянула капюшон, пошла в сторону метро. Куда? Не знала. Но надо было идти.
Знаете, что самое страшное? Не его слова. Не толчок. Даже не то, что родня молчала. А то, что я сама позволила этому случиться. Двадцать три года я была тенью. Удобной, тихой, послушной.
Я шла по мокрому асфальту, и в голове проносились обрывки воспоминаний. Первый год брака, когда я ещё работала в школе. Он тогда гордился мной. Потом рождение сына. Он сказал: «Сиди дома, я всё обеспечу». Я согласилась. Потом дочь. Потом… Потом просто жизнь. Годы растворялись один в другом, как сахар в чае.
Метро работало. Я спустилась, купила билет на последние деньги на карте. Села в первый попавшийся вагон. Ехала без цели, глядя в тёмное окно, в котором отражалось моё лицо.
Я вышла на вокзале. Это было логично — место, откуда уезжают. В зале ожидания было шумно, пахло поездами, дешёвой едой и усталостью. Я села на жёсткий пластиковый стул, поставила сумку между ног.
Что теперь? Ночь в хостеле? Но деньги надо растянуть. Я открыла сумку, снова пересчитала купюры. Тридцать семь тысяч. Аренда комнаты в Москве — минимум пятнадцать в месяц плюс залог. На еду, на проезд… Месяц, от силы два.
Нужна работа. Срочно. Любая.
Я достала телефон. Старый, кнопочный. Он не давал мне смартфон, говорил, что мне он ни к чему. Я открыла браузер, с трудом набрала запрос: «Работа вахтой для женщин без опыта». Выскочили десятки объявлений. Швеи на фабрику. Уборщицы в офисы. Комплектовщицы на склады.
Одно объявление привлекло внимание: «Требуется швея в небольшой цех по пошиву постельного белья. Обучение. Возможность проживания». И адрес — подмосковный городок в часе езды от Москвы.
Я записала адрес в блокнот. Потом набрала номер. Мне ответил женский голос, усталый.
— Алло?
— Здравствуйте, я по объявлению о работе швеей.
— Опыт есть?
— Нет. Но я быстро учусь. И мне очень нужно.
В голосе женщины послышалась тень интереса.
— А что случилось-то? От мужа сбежала?
Я замялась.
— Вроде того.
— Понятно. Приезжайте завтра к десяти, посмотрим. Адрес знаете?
— Да.
— Только не опаздывайте. Я ждать не буду.
Она положила трубку. У меня было место, куда ехать. Цель. Пусть крошечная.
Я нашла расписание электричек. Первая — в шесть утра. До утра оставалось семь часов. Я решила не тратить деньги на ночлег. Переночую здесь, на вокзале. Это было страшно, но страх был уже другим. Не тем всепоглощающим ужасом перед ним, а холодным, рациональным страхом выживания.
Я пристроилась в углу, положила сумку под голову, натянула капюшон на лицо. Закрыла глаза, но не спала. Прислушивалась к звукам вокзала, к шагам. Думала о детях. Надо будет позвонить. Но не сейчас. Сейчас они на его стороне. Он их отец, он их обеспечивал. Они видели маму слабой, зависимой. Им потребуется время, чтобы понять. А может, и не поймут никогда.
Под утро я задремала. Разбудил громкий голос диктора, объявляющий об отправлении поезда. Я встала, отряхнулась, купила в автомате самый дешёвый кофе. Он был горьким и невкусным, но согрел.
Электричка была полупустой. Я села у окна, смотрела на мелькающие за окном дачные посёлки, леса, поля. Осень уже вступила в свои права, деревья стояли жёлтые и багровые. Красиво. Я не видела этой красоты много лет. Мои маршруты были от дома до магазина и обратно.
Я нашла нужную платформу, вышла. Городок был маленьким, уютным. Я спросила у бабушки у ларька, как пройти к фабрике «Уют». Она показала: прямо, потом налево, за рынком серая двухэтажка.
Цех оказался в полуподвальном помещении. Пахло тканями, машинным маслом и пылью. За длинными столами сидели женщины, гулко стучали швейные машинки.
Меня встретила та самая женщина с телефона — Валентина Петровна, хозяйка цеха. Лет пятидесяти, строгая, в очках на цепочке.
— Ну что, приехала? Покажи руки.
Я показала. Руки у меня всегда были ухоженными, но сильными. От домашней работы, от стирки, от готовки.
— Шитьё — дело тонкое, но не хирургия, — сказала Валентина Петровна. — Научим. Платить буду сначала по пятнадцать тысяч. Работа с девяти до шести. Суббота короткий день. Воскресенье — выходной. Жильё — комната в общежитии через дорогу. Тысяча в месяц за койку. Устраивает?
— Устраивает, — ответила я, хотя цифры пугали. Пятнадцать минус тысяча… На жизнь оставалось очень мало.
— Тогда по рукам. Начинай сегодня. Галина, — она позвала одну из швей, — покажи ей азы.
Так началась моя новая жизнь. Вернее, моя первая самостоятельная жизнь.
Первые недели были адом. Иглы кололи пальцы, нитки путались, строчки получались кривыми. Я засыпала с мыслями о челноках и строчках, просыпалась от того, что во сне шила. Но я училась. Молча, упрямо, как всегда делала всё в своей жизни.
Валентина Петровна сначала ворчала, потом стала кивать одобрительно. Через месяц я уже справлялась с простыми заказами — подшивала простыни, делала наволочки. Зарплату я получила наличными, аккуратно сложила в конверт, спрятала под матрас. Мои сбережения таяли, но теперь был хоть какой-то приток.
Общежитие было убогим. Комната на четверых, общая кухня и туалет на этаже. Моими соседками были две девушки-узбечки, которые почти не говорили по-русски, и пожилая женщина Тамара, работавшая уборщицей в том же цехе. Мы почти не общались. Каждый был со своей бедой.
Я не звонила домой. Не писала детям. Боялась. Боялась, что они скажут: «Мама, вернись». Или что он возьмёт трубку. Я выключила старый телефон, купила самый дешёвый смартфон с новым номером. Только для работы и для звонка в дом престарелых маме.
Через два месяца я уже уверенно шила комплекты. Получила первую премию — две тысячи рублей. Купила себе новые джинсы и тёплую кофту. Это были первые вещи, купленные на свои деньги за двадцать лет.
Однажды вечером, когда я возвращалась с работы, меня остановила Тамара.
— Надя, ты к телефону? Там мужчина спрашивал.
Сердце упало.
— Какой мужчина?
— Не знаю. Голос грубый. Спросил, живу ли здесь Надежда Соколова. Я сказала, что не знаю. Но он перезвонил, сказал, что это срочно.
Я поблагодарила её и пошла в свою комнату. Сидела на кровати, смотрела на телефон. Он нашёл меня. Как? Наверное, через маму. Или через общих знакомых. Или просто обзванивал все подобные цеха в области.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я долго смотрела на него, потом взяла трубку.
— Алло?
— Надя.
Его голос. Низкий, властный. Но в нём была какая-то новая нота. Не злоба. Усталость?
— Я тебя слушаю, — сказала я тихо.
— Где ты? Три месяца уже. Дети волнуются.
— Дети взрослые. Они могут позвонить мне сами, если захотят.
Он помолчал.
— Ладно. Хватит дурить. Пора домой. Я всё простил.
Я чуть не рассмеялась. Всё простил. Мне.
— Мне не нужно твоё прощение, Артём. Мне хорошо.
— Хорошо? — он засмеялся, но смех был фальшивым. — В каком-то общаге? На жалкие гроши? Ты с ума сошла. Я готов забыть эту историю. Вернись, и мы начнём сначала.
Я закрыла глаза. Представила наш дом. Чистый, уютный. Мою кухню. Мою постель. И его. Его тяжёлые шаги по коридору. Его взгляд, оценивающий каждый мой поступок. Его тирады за ужином. Его молчаливое презрение.
— Нет, — сказала я. — Я не вернусь.
— Надя, — его голос стал мягче, заискивающим. — Я скучаю. Дом пустой без тебя. Я… я был неправ. Прости меня.
Это был первый раз за двадцать три года, когда он попросил прощения. Но это прозвучало не как раскаяние. Как тактика.
— Я не сержусь, Артём. Просто я не хочу больше так жить.
— Как жить? Я же тебя обеспечивал! Одевал, кормил! У тебя всё было!
— Всё, кроме себя, — тихо сказала я и положила трубку.
Он перезванивал ещё пять раз. Я не брала. Потом пришли сообщения. Сначала угрозы: «Денег не дам!», «Квартиру не получишь!». Потом опять мольбы. Потом гневные тирады. Я читала их и удаляла.
Я знала, что так просто он не отстанет. Он считал меня своей вещью. А вещь не может уйти сама.
Через неделю он приехал.
Я вышла из цеха и увидел его машину — чёрную иномарку, стоящую напротив. Он сидел за рулём, курил. Увидев меня, вышел.
Он выглядел плохо. Помято, глаза впалые. Одет небрежно. Для него это было нонсенсом — он всегда был идеален.
— Надя.
Я остановилась.
— Что тебе нужно, Артём?
— Поговорить. Нормально.
— Мы всё сказали.
Он подошёл ближе. Я не отступила.
— Я подаю на развод, — сказал он. — По статье. За длительное отсутствие без уважительной причины. Ты ничего не получишь. Ни квартиры, ни алиментов. Ничего.
Я кивнула.
— Хорошо.
Он смотрел на меня, ожидая истерики, слёз, мольбы. Но я просто стояла.
— Ты понимаешь? Ты останешься ни с чем! На улице! В сорок лет!
— Мне тридцать семь. И я уже три месяца живу не на твоей шее. Как-нибудь проживу ещё.
Он растерялся. Его козыри не работали.
— Дети… дети тебя осудят.
— Пусть осудят. У них своя жизнь.
Он замолчал, сжав кулаки. Потом спросил, и в его голосе прозвучала неподдельная, детская обида:
— Почему? Почему ты так? Я же… я же любил тебя.
Я посмотрела на него. На этого мальчика в теле взрослого мужчины, который так и не научился любить по-настоящему. Который путал любовь с владением.
— Я тоже тебя любила, — сказала я. — Очень давно. Но этой любви не хватило на двоих. Её съела твоя гордыня. И моя слабость.
Я повернулась и пошла к общежитию. Он не пошёл за мной. Я слышала, как хлопнула дверца машины, как заурчал двигатель, как он уехал.
На следующий день я пошла к юристу. Бесплатная консультация в центре защиты женщин. Молодая девушка-адвокат выслушала меня, изучила мои документы.
— Вы прописаны в квартире?
— Да.
— Она куплена в браке?
— Да, мы её вместе покупали, когда женились. Но все платежи вёл он.
— Это неважно. Это совместно нажитое имущество. Вы имеете право на половину. И на алименты, если докажете, что нуждаетесь. У вас есть работа?
— Да, но зарплата маленькая.
— Это аргумент. Главное — не возвращайтесь в квартиру. Ваш уход уже фиксирует факт раздельного проживания. Подавайте на развод первая. И требуйте раздел.
Я так и сделала. Подала заявление. Когда повестка пришла ему, он был в ярости. Звонил, кричал, что я «жадная стерва». Но процесс был запущен.
Суд длился полгода. Он сопротивлялся, как мог. Приносил справки о долгах, пытался доказать, что квартира куплена на деньги его родителей. Но старые чеки не сохранились. Судья, женщина лет пятидесяти, смотрела на него без симпатии. На одном из заседаний он сорвался, начал кричать на меня прямо в зале. Его вывели.
В итоге суд постановил: квартира продаётся, деньги делятся пополам. Алименты мне не положены — я трудоспособна. Но я и не требовала.
Квартиру продали быстро. Она ушла за пять миллионов. Мне перечислили два с половиной. Для него это был крах. Он считал эту квартиру своим главным достижением, своим замком.
В день, когда деньги пришли на мой новый счёт, я сидела в своей комнате в общежитии и смотрела на цифры в онлайн-банке. Два миллиона пятьсот тысяч рублей. Цифра, которую я не могла даже представить.
Я не чувствовала радости. Не чувствовала торжества. Была усталость. Глубокая, костная усталость.
Я купила себе небольшую однокомнатную квартиру в этом же подмосковном городке. Старую, в хрущёвке, но свою. Делала ремонт сама, с помощью Тамары и девочек-узбечек. Красила стены, клеила обои, выбирала простую мебель. Это был мой дом. Первый в жизни.
Я продолжала работать в цеху. Валентина Петровна, узнав мою историю, предложила мне вести учёт заказов — я была грамотной, умела считать. Прибавила зарплату.
Однажды, уже весной, мне позвонила дочь.
— Мам?
Её голос дрожал.
— Анечка, что случилось?
— Я… я поругалась с папой. Он… он не такой, как я думала.
Оказалось, Артём, оставшись один, быстро нашёл себе новую спутницу. Молодую, яркую. И стал требовать от дочери, чтобы та называла её «мамой». Аня отказалась. Последовал скандал. В порыве гнева он сказал ей то же, что когда-то мне: что она неблагодарная, что он её содержал, а она…
— Я поняла тебя, мама, — плакала дочь в трубку. — Прости, что не звонила. Я была глупой.
— Ничего, дочка. Ничего.
Сын позже. Он приехал ко мне в гости, осмотрел мою скромную квартиру, покачал головой.
— И ради этого ты всё бросила? Здесь же… тесно.
— Зато тихо, — сказала я.
Он не понял. Но стал приезжать чаще. Иногда мы пили чай на моей маленькой кухне, разговаривали о жизни. Постепенно он начал видеть во мне не просто мать, а человека.
Артём женился на той девушке. Я видела фотографии в соцсетях у его родни — он сиял. Но через полгода брака начались слухи, что новая жена оказалась с характером. И что она не собирается быть тихой хозяйкой. Говорили, она требует свою долю во всём, контролирует его финансы.
Ирония судьбы. Он искал покорность, а нашёл своё отражение.
Я жила. Не счастливо, но спокойно. У меня появились подруги — такие же, как я, сломанные жизнью, но собранные заново. Мы встречались по выходным, пили чай, говорили о своём. Без осуждения, без советов. Просто поддерживали.
Прошло два года. Я уже не шила в цеху. Валентина Петровна ушла на пенсию и отдала мне цех в управление. Теперь я была не Надя-швея, а Надежда Сергеевна, руководитель небольшого производства. Мы расширились, взяли новых девочек, купили новые машины.
Однажды осенью я шла с работы. На улице было холодно, дул ветер. Я завернула за угол и почти столкнулась с ним.
Артём. Он стоял, кутаясь в пальто, смотрел на витрину магазина. Постарел. Сильно. Спина сгорблена, в глазах пустота.
Он поднял взгляд и увидел меня. На его лице отразилось сначала недоумение, потом узнавание, потом стыд. Он хотел отвернуться, но я уже подошла.
— Артём.
— Надя, — он кивнул. — Как дела?
— Нормально. А у тебя?
Он махнул рукой.
— Да так… Развёлся опять. Она… ну, ты наверняка слышала.
Я кивнула. Слышала.
— Квартиру пришлось делить. Живу у сестры пока. Работу потерял… кризис.
Он говорил это не для того, чтобы вызвать жалость. Просто констатировал факты. В его голосе не было ни злобы, ни высокомерия. Была усталость. Такая же, какая была у меня когда-то.
Мы постояли в неловком молчании.
— Я… мне жаль, — сказал он вдруг. — За всё. Правда.
Я посмотрела на него. На этого сломленного мужчину, который когда-то казался мне исполином, неприступной скалой.
— Мне тоже жаль, — ответила я. — Жаль, что мы потратили столько лет на то, чтобы стать врагами.
Он кивнул, потупил взгляд.
— Прощай, Надя.
— Прощай, Артём.
Он пошёл в одну сторону, я — в другую. Я не обернулась. Дома меня ждал тёплый свет в окне, чайник на плите и тишина. Моя тишина.
Знаете, о чём я иногда думаю? О той минуте после того, как я вышла из квартиры. О той минуте, когда он стоял перед роднёй, а я шла по лестнице. В тот момент он, наверное, думал, что я сломаюсь, вернусь. Что мир вернётся на круги своя.
Но мир сдвинулся. И уже не мог встать на место.
Я не стала счастливой сказочной принцессой. Я не вышла замуж за принца. Не разбогатела. У меня есть маленькая квартира, скромная работа, взрослые дети, которые зовут не каждую неделю. Иногда по вечерам меня накрывает грусть. Иногда — страх одиночества.
Но когда я просыпаюсь утром, я знаю, что этот день принадлежит только мне. И в зеркале я вижу глаза женщины, которая выжила. Которая смогла.
И это — моя самая большая победа. Тихая, без фанфар. Но моя.
