**Колодец желаний**
— Он здесь, — Гриша выключил двигатель «Нивы», и в наступившей тишине я услышал только свист ветра в прогнивших ставнях и своё собственное сердцебиение. — Тот самый колодец. Денежный.
Я высунулся в открытое окно. Участок, куда мы приехали по наводке Гришиного дядьки, выглядел как типичная деревенская пустошь: заросший бурьяном огород, покосившийся сарай и дом с выбитыми стёклами, похожий на череп с пустыми глазницами. А посреди этого запустения, под кривой раскидистой ивой, стоял колодец. Сруб был темным, почти чёрным от времени, но крепким — не покосился ни на миллиметр. Над ним висел ворот с обрывком ржавой цепи, будто в нем что-то было.
— Денежный? — переспросил я, вылезая из машины. Земля под ногами была мягкой, как пуховая перина, хотя дождей не было неделю. — То есть, бросаешь монетку — приваливает богатство? Бабушка нашептала?
Гриша, мой старый друг, а ныне — гибрид риелтора и искателя приключений в родной глубинке, фыркнул:
— Богатство? Нет, Вась. Не всё так просто. Он даёт что попросишь. Но в своей манере. Дядя Степан, который этот участок продаёт, рассказывал. Мол, в старину люди к нему ходили. Клад клали — в смысле, просили. И получали. Только потом... — он сделал многозначительную паузу, доставая сигареты.
— Потом что? — мне уже надоела эта театральность. Я приехал сюда из города не за мистикой, а за дешёвой землёй. Хотел построить дачу. Участок продавался за копейки, почти даром. И это единственное, что казалось в этой истории подозрительным.
— Потом платить приходилось. Не деньгами. И не сразу. А когда забудешь о долге. Вот эта семья, последние хозяева... — Гриша кивнул на дом-скелет. — Попросили сына выучить. Мол, в институт чтобы поступил. Поступил. В Питер уехал. А через год, когда уже все радовались, родители... ну, нашли их тут. В колодце. Следов борьбы не было. Просто сидели там, обнявшись, утонули. Воды-то от силы по колено. И лица... довольные такие, улыбаются.
Я вздрогнул, но тут же отогнал неприятное ощущение. Деревенские байки. Всегда один сценарий: дешёвое место — страшная история. Чтобы городские не совались.
— Отличная реклама, — сказал я сухо. — Прямо хочется купить. Ты сам-то в это веришь?
Гриша прикурил, щурясь на колодец.
— Не знаю. Но дядя Степан не врёт. И участок за десять лет никто не купил. Хотя цена — смешная. Ты же архитектор, тебе видней, где строить. Место-то красивое. И лес рядом, и речка. Только колодец этот... его нельзя трогать. Заколоть, засыпать — нельзя. Договор такой. Он часть участка. И его... нужно уважать.
Мы подошли ближе. От колодца, странное дело, не пахло сыростью и гнилью, как положено старой, заброшенной дыре в земле. Пахло... сухой травой. И чем-то сладковатым, как мёд, оставленный на солнце. Я заглянул внутрь. Далеко внизу, тускло поблёскивала вода. Не чёрная, а какая-то зеркальная, отражающая клочок неба так чётко, будто это не вода, а кусок полированного металла.
— И что, если я его куплю, я должен буду что-то просить? — поинтересовался я, больше из спортивного интереса.
— Не должен. Но он сам предложит. Когда захочет. Так говорят.
Меня зовут Василий. Я — архитектор, который устал проектировать безликие торговые центры и жилые комплексы в городе. Моя мечта — построить что-то своё. Не просто дачу, а дом. Настоящий, с душой, с характером. Место, где можно спрятаться от мира и творить. Денег на хорошую землю в живописном месте не было. А тут — почти даром. Пусть и с «историей».
Гриша — мой ангел-хранитель и одновременно чёрт-искуситель. Он знает в области все заброшенные уголки, все тропки и все местные легенды. Его философия проста: «В каждой страшилке есть доля маркетинга и доля правды. Главное — понять, какая доля больше».
Я решил рискнуть. Колодец? Ну и что. Заколочу его, забетонирую, сделаю клумбу. Или просто огорожу. Главное — земля. Вид на лес. Тишина.
Через месяц участок был мой. А ещё через два, ранней осенью, я начал строительство. Сперва жил в палатке, потом, когда подняли сруб, перебрался в дом, ещё пахнущий свежей древесиной. Колодец стоял в стороне, под своей ивой. Я его не трогал. Только иногда, проходя мимо, заглядывал. Вода в нём была всегда чистой, холодной и той же зеркальной. Я даже брал из него воду для раствора — ничего, не отравился.
И вот однажды, уже глубокой осенью, когда основная работа была сделана и я сидел вечером у камина с бутылкой пива, я услышал ЗВОН.
Тонкий, высокий, металлический. Как будто кто-то бросил в воду золотую монету. Звук шёл со стороны колодца.
Я вышел на крыльцо. Ночь была безлунной, звёздной. Колодец стоял в темноте, как тёмная башня. И от него исходило едва заметное СВЕЧЕНИЕ.. Тёплое, янтарное, как свет старой лампы. И в этом свете над срубом витало что-то вроде марева — образы, тени. Мелькнула женщина в старинном сарафане, потом мужчина в кафтане, потом — груда монет, которая рассыпалась, превращаясь в опавшие листья.
Я протёр глаза. Марево исчезло. Свет погас. Остался только колодец и шепот ветра в иве.
— Показалось, — громко сказал я себе. Но спина была мокрой от холодного пота.
На следующий день приехал Гриша, привёз мне оконные блоки. За чаем я рассказал ему про звон и свет.
Он помрачнел.
— Предлагает, — сказал он коротко. — Теперь ты хозяин земли, и он с тобой знакомится. Показывает, что умеет.
— А что он умеет-то? Кроме как светиться и пугать?
— Исполнять. То, что ты в душе хочешь. Не то, что на языке. А то, что в самой глубине, в самой тёмной и спрятанной подвальщине души сидит. И платит он за это тем же — тем, что есть внутри просящего. Частью души. Воспоминанием. Чувством. Ты только подумай о чём-то сильно, с желанием... и он может это услышать.
— Бред, — отрезал я. Но вечером, когда я в одиночестве пилил доски для веранды, мысли понеслись сами. *Вот бы закончить эту стройку к зиме. Вот бы найти толкового помощника, а то один всё тяну. Вот бы... чтобы проект этот, мой дом, стал известен. Чтобы люди увидели, оценили. Чтобы не просто дача была, а... эталон. Чтобы все ахнули.*
Я даже не заметил, как мысленно, с жаром и тоской, пожелал этого. А ночью снова был звон. На этот раз — низкий, бархатный, как удар по хрустальному бокалу.
Утром я нашёл под дверью письмо. Без марки, в плотном конверте. Внутри — официальное приглашение от престижного архитектурного журнала с просьбой представить проект «частного дома в традициях современного эко-дизайна» для публикации. Журнал, в который я несколько раз безуспешно отправлял свои работы. И подпись — редактора, фамилию которого я прекрасно знал.
Мурашки побежали по коже. Совпадение? Не может быть. Я же не просил... или просил? Мысленно?
Я схватил телефон, чтобы позвонить Грише, но сигнал, как всегда здесь, пропал. Вместо этого взгляд упал на колодец. И мне показалось, что в его тёмном отверстии что-то улыбнулось.
С этого дня всё завертелось. Случайно (хотя какое там «случайно») в деревне появился паренёк Андрей, который искал подработку — бывший строитель, золотые руки. Работа закипела втрое быстрее. Журнал прислал фотографа — снимки получились волшебные, дом будто светился изнутри. Пошли запросы от потенциальных заказчиков, которые «случайно» увидели черновики статьи. Моя мечта сбывалась. Слишком быстро. Слишком идеально.
И я начал замечать странности. Не в мире, а в себе.
Я забыл мелодию любимой песни юности. Просто выпала из памяти, будто её стёрли.
Я перестал чувствовать запах сирени, хотя всегда его обожал.
Я смотрел на старую фотографию родителей и не мог вспомнить, о чём мы спорили в тот день, хотя ссора была жаркой и важной.
Колодец брал плату. Неосязаемую, но реальную. Он выдёргивал из меня кусочки прошлого, чувства, воспоминания — и заменял их... пустотой. Ощущением лёгкости, почти эйфории, но пустоты. Я становился эффективнее, целеустремлённее, успешнее. И всё более... плоским.
Гриша, приехавший как-то раз, посмотрел на меня пристально и сказал:
— Ты какой-то... гладкий стал, Вась. Как отполированный. Всё хорошо?
— Всё отлично! — ответил я, и сам испугался бодрости в своём голосе. — Дом почти готов, заказы есть, жизнь налаживается.
— А колодец?
— Какое мне дело до колодца? — я отмахнулся, и в этот момент поймал себя на мысли, что даже не помню, когда в последний раз смотрел в ту сторону. Будто взгляд сам соскальзывал.
— Он тебя кормит, — мрачно сказал Гриша. — И ты жирнеешь на его подачках. Скоро сам не заметишь, как станешь его... приложением. Ходячим, улыбающимся, успешным приложением. Без памяти. Без запахов. Без прошлого.
Это прозвучало как удар колокола. Я вдруг с ужасом осознал, что не могу вспомнить лицо своей первой учительницы. А я её обожал! Имя помню — Анна Петровна. А лицо — нет. Смазанная акварель.
В ту же ночь я решил покончить с этим. Я вышел к колодцу с мощным фонарём и ломом. Намерен был разобрать сруб, а потом засыпать эту дыру камнями и бетоном.
Я заглянул внутрь. Вода, как всегда, зеркально-спокойная. В ней отражались звёзды. И моё лицо. Но не то, что сейчас. На десять лет моложе. Испуганное, одухотворённое, живое. То самое, каким я был до того, как продал душу (часть её) за успех.
— Всё, — сказал я твёрдо. — Концерт окончен. Я больше ничего не хочу. Забери свои подарки назад.
Из глубины, прямо из воды, поднялся пузырь воздуха. Лопнув, он издал звук, похожий на шёпот:
*Нельзя... назад... договор... исполняю... что в глубине... что спрятано...*
— Я ничего не просил! — крикнул я.
*Просил... сердцем... жаждал... славы... признания... чтобы боль неудач ушла... я забрал боль... забрал неудачи... оставил только путь... ты доволен...*
Я был доволен. В этом был самый ужас. Мне нравилось то, что происходит. Мне нравилась эта лёгкость, этот успех. Колодец не просто отнимал — он давал наркотик. Чувство всемогущества. И теперь угроза потерять это вызывала во мне не праведный гнев, а животный страх и злость.
— Убирайся! — прошипел я, поднимая лом. — С моей земли!
Я ударил по старому, почерневшему венцу сруба. Дерево издало не скрип, а... СТОН. Глухой, протяжный, как у живого существа. Лом отскочил. Из места удара на дереве выступила капля... не смолы. Что-то тёмное, густое, пахнущее той самой сладковатой прелью.
И тогда из колодца ПОШЕЛ ТУМАН. Не белый, а тот самый, янтарный, тёплый. Он стелился по земле, обвивая мои ноги, и в нём заклубились образы. Теперь они были чёткими. Я увидел себя, принимающего какую-то премию. Увидел роскошный офис. Увидел, как продаю этот дом за огромные деньги. И всё это было таким ярким, таким желанным...
А потом картинки сменились. Я увидел себя старого, сидящего в пустом, белом, идеальном доме. У меня было всё. И абсолютно ничего. Я смотрел в окно на тот самый колодец, и на моём лице не было ни радости, ни грусти. Было ничто. И я понимал, что не помню, как звали мою собаку в детстве. Не помню запах дождя в городе после летней грозы. Не помню, отчего смеялся с друзьями в институте. Я был успешной, уважаемой, абсолютно пустой оболочкой.
Туман дотянулся до меня, коснулся лица. Он был тёплым, ласковым. Он шептал:
*Забудь... забудь страх... забудь сомнения... я дам всё... только позволь... позволь мне взять то, что мешает... твои страхи... твои неудачи... твоё горе...*
И в этот миг я понял, в чём его сила и его слабость. Он брал не просто кусочки. Он брал то, что считал ненужным. Боль, страх, горечь. То, что делало человека уязвимым, живым. Он думал, что оказывает услугу. Очищает. Делает совершенным.
И я понял, как с ним бороться.
Я отбросил лом. Перестал сопротивляться туману. Я позволил ему обвить себя. И начал ВСПОМИНАТЬ. Нарочно. Громко. Не успехи. А именно то, что, как я понял, он хотел забрать.
— Я помню, как провалил первый серьёзный проект! — сказал я в туман. — Мне было стыдно и больно! Я плакал от злости!
Туман дрогнул. Образы успеха померкли.
— Я помню, как меня бросила девушка! И как я неделю пил дешёвый портвейн и слушал депрессивную музыку! Мне было одиноко и противно!
Туман заклубился, стал менее плотным.
— Я помню запах больницы, где умер дед! И свою беспомощность! Я помню страх темноты в пять лет! Я помню, как обманул друга и мне было мерзко! Я помню свою зависть, свою трусость, свою ложь! ВСЁ ЭТО БЫЛО! И ЭТО — Я!
Я кричал. Выплёскивал наружу всё самое тёмное, горькое, болезненное, что во мне было. Всё, что делало меня живым, ущербным, настоящим. Я не просил это забрать. Я это ПРЕДЪЯВЛЯЛ. Как доказательство. Как своё право быть человеком, а не идеальной, пустой схемой.
Туман взвыл. Тепло сменилось ледяным холодом. Янтарный свет погас, сменившись на грязно-серый. Образы рассыпались, как песок. Колодец затрещал, старые брёвна сруба заходили ходуном.
Из тёмного отверстия вырвался не свет, а ТЬМА. Та самая, что была в нём изначально. Холодная, бездонная, немая. Она была полной противоположностью соблазнительному туману. Это была его истинная суть — не исполнитель желаний, а потребитель. Пожиратель душ, который заманивал конфеткой, чтобы съесть самое ценное.
И эта тьма потянулась ко мне. Она не предлагала. Она хотела забрать всё сразу, с ненасытной, обманутой жадностью. В ней уже не было образов. Только пустота. Абсолютная. Бездонная. Та, что может поглотить навсегда.
Я отпрянул, но она была быстрее. Холодные, невидимые щупальца коснулись груди, и я почувствовал, как из меня вытягивается не память, а сама жизнь. Тепло, дыхание, биение сердца.
И тут я сделал последнее, что мог. Я не стал бороться. Я развернулся и... ПРЫГНУЛ В КОЛОДЕЦ.
Не в его тёмную, жаждущую утробу. Я прыгнул в то самое зеркало-отражение. В ту самую воду, которая показывала моё молодое, испуганное, настоящее лицо.
Холод обжёг кожу. Я погрузился с головой. И открыл глаза под водой.
Я видел не дно колодца. Я видел... всё. Все страхи, все боли, все неудачи, которые я только что выкрикивал. Они висели в воде, как тёмные, но сияющие изнутри жемчужины. Они были не мусором. Они были сокровищем. Моим сокровищем. Моей историей.
А над водой, на поверхности, бушевала та самая тьма, лишённая своей приманки. Она не могла войти сюда. В это место правды. Потому что она была ложью. Красивой, сладкой, но ложью.
Я всплыл. Руки наткнулись не на скользкие брёвна, а на корни. Корни ивы, которая росла рядом. Они спустились в колодец, как верёвки. Я ухватился за них, стал карабкаться.
Тьма билась вокруг, как гигантская слепая рыба, но не могла схватить меня. Я выбрался, облепленный тиной и холодный до костей, и отполз от сруба.
Колодец издал последний звук — тихий, жалобный вздох. Янтарный свет на миг вспыхнул и погас навсегда. Тьма схлынула обратно в глубину. Стало тихо. Обычно тихо. Пахло только мокрой землёй и опавшими листьями.
С рассветом приехал Гриша. Он увидел меня, сидящего на крыльце в мокрой одежде, и всё понял без слов.
— Выбрался? — спросил он.
— Выбрался.
— И что там было?
— Я сам, — честно сказал я. — Весь. И хороший, и плохой. И брать оказалось нечего, когда всё на виду.
Мы подошли к колодцу. Вода в нём была обычной — тёмной, не отражающей ничего. Сруб выглядел ещё более старым и безжизненным. Он был просто колодцем. Может, и всегда им был, а вся сила была в нашей вере, в нашем желании получить что-то даром.
— Заколотить? — предложил Гриша.
Я подумал и покачал головой.
— Нет. Пусть стоит. Напоминанием. Что ни одно настоящее дело не строится на чуде. И что плата за лёгкий успех — всегда твоя же душа. Или её кусок.
Я завершил дом сам. Медленно, с ошибками, без помощи «волшебного» помощника. Журнал, узнав, что я отказался от грандиозной, пиарной презентации, потерял ко мне интерес. Заказов стало меньше. И это было правильно.
Иногда, в полнолуние, я подхожу к колодцу. Заглядываю. Вижу только звёзды, отражённые в чёрной воде. И своё лицо. Настоящее. Уставшее. Живое. С морщинами, с грустью в глазах, но — живое.
Я больше не боюсь забыть что-то важное. Потому что знаю — это важно не для успеха. Это важно для меня. И я берегу это. Как самый ценный клад.
А колодец стоит. Молча. Он больше ничего не предлагает. Он просто есть. Как старый, мудрый и очень уставший страж. Который наконец-то может отдохнуть.