*Железный оберег*
Мы уже два часа ехали по этой проклятой дороге, когда Айхан вдруг резко сбросил газ и вырулил на обочину. «Урал» подпрыгнул на ухабах и замер, хрипло выдыхая пар из-под капота.
— Всё, — коротко бросил он, выключая зажигание. — Дальше не поедем.
Я высунулся в открытое окно. Вокруг была не ночь, а нечто большее. Такую тьму, густую, как смола, и живую, можно найти только в Якутии в конце октября. Фары выхватывали из мрака лишь краешек разбитой грунтовки и стену низкорослого, корявого леса, который здесь называют тайгой. Мороз уже скрипел на стеклах, обещая к утру минус тридцать.
— Что значит, «не поедем»? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула нота паники. — Сломалось что?
— Не сломалось. Ехать нельзя. — Айхан не смотрел на меня. Он уставился в ту сторону леса, куда не доставал свет фар. Его широкое, обычно невозмутимое лицо было напряжено.
— Айхан, чувак, мы посреди глухомани. До «Вилюйских огней» еще километров сорок. Мы что, ночевать тут будем?
— Будем, — он наконец повернулся ко мне. Его глаза в полумраке салона казались совсем черными. — Ты что, ничего не слышал?
Я прислушался. Завывание ветра в ветках лиственниц, скрип кузова на морозе, собственное неровное дыхание. И… да. Еле уловимое. Как будто кто-то тихо свистел в двух тонах. Не мелодично, а как-то… механически. Звук шел откуда-то из глубины леса.
— Ну, свистит кто-то. Манок охотничий, может.
— Это не охотник, Сергей, — Айхан произнес мое имя с несвойственной ему тяжестью. — Это *ысыах*. Не наш. Неправильный. И он близко. На такую дорогу выходить нельзя. Это приглашение. Или предупреждение.
Я хотел рассмеяться, сказать что-то про перегрузку на работе и галлюцинации, но вид моего друга, коренного якута, который до этого три часа смеялся над моими московскими страхами медведей, заставил проглотить шутку. Он был искренне напуган. А значит, напуган не зря.
Меня зовут Сергей. Я инженер-геолог, или, вернее, уже бывший. После семи лет в душном московском офисе, составления отчетов по чужим экспедициям, у меня случился тот самый кризис, про который пишут в гламурных журналах. Только без гламура. Сплошная серая хандра. Я выгорел, как пустая скважина. Развод, кредит за однокомнатную клетку на окраине, ощущение, что жизнь проходит мимо, пока ты копаешься в цифрах.
Спасение пришло от Айхана. Мы дружили еще со времен универа. Он, якут, приехавший покорять столицу, и я, коренной москвич. Покорил он только общежитие и мое сердце своим эпическим спокойствием и дикими историями из детства, проведенного в селе на берегу Лены. Когда я, наконец, признался, что на грани, он просто хмыкнул.
— Брось всё. Поехали со мной. У меня как раз подрядчик на Верхней Вилюйке. Газовики одну аномалию исследуют, «огни» там разные видят, магнитометры сходят с ума. Нужен человек, который в железе разбирается. А ты разбираешься. И воздух сменишь. Увидишь, что такое настоящая тишина. И настоящая тьма.
Он продал это как приключение. Как перезагрузку. Я, дурак, согласился. Взял отпуск за свой счет, а по сути — просто сбежал. Мечта была проста: увидеть северное сияние, выспаться, может, даже найти себя в этом бескрайнем бело-синем мире. Цель — добраться до вахтового поселка геологов, помочь настроить аппаратуру, получить свои кровные и, возможно, понять, куда двигаться дальше.
Айхан же преследовал и свою цель. Он, городской уже человек, тосковал по дому. И, как я позже понял, хотел проверить себя. Смог ли он, оторвавшийся от корней, все еще чувствовать то, что чувствуют его дед, его предки. Оказалось, мог.
И вот мы здесь. В железной банке на колесах, посреди ледяной пустоты, и он говорит о каком-то неправильном свисте.
— Ладно, — сдался я, потирая затекшую шею. — Объясни, как для тупого москаля. Что за «ысыах» и почему он неправильный? И почему из-за свиста нельзя ехать?
Айхан вздохнул, достал термос, налил нам по кружке крепчайшего чая. Пар от него тут же застывал в воздухе.
— *Ысыах* — это… ну, как дух, хозяин местности. У всего тут есть хозяин: у реки, у горы, у этой просеки. С ними надо договариваться, уважать. Их нужно задабривать. Мой дед был *ойуун*… ну, в вашем понимании, шаманом. Он слышал их. И разговаривал. — Он сделал глоток, поморщился. — Но есть и другие. Которые не принимают даров. Которые злые. Или обиженные. Их зовут по-разному, но суть одна — они тянут к себе. Заманивают. А этот звук… это старый способ. Два тона. Высокий и низкий. Это как крюк для души. Особенно для чужой, неприкаянной.
Он посмотрел на меня. И я понял, кого он имел в виду под «чужой и неприкаянной». Меня.
— Спасибо, что прямо, — пробормотал я. — То есть, этот… хозяин, почуял свежее мясо из Москвы и решил закусить?
— Шути, — Айхан мрачно ухмыльнулся. — Но да. Примерно так. Дорога здесь — не просто дорога. Это граница. А границу нужно переходить правильно. Сейчас — неправильное время. Мы ждем рассвета.
Свист нарастал. Теперь в нем явственно слышалась какая-то насмешливая, злая переливчатость. По спине пробежали мурашки. Это был уже не вымысел испуганного сознания. Это был физический звук, проникающий сквозь стекло и металл.
— А если мы просто рванем? Полный газ? — предложил я.
— Попадем в первую же яму, сломаем подвеску. Или вылетим в кювет. А там… он уже близко. Лучше сидеть в железе. Оно, иногда, защищает.
Мы сидели в тишине, если не считать этот мерзкий свист. Я прислушивался к каждому шороху снаружи. И мне начало казаться, что в промежутках между порывами ветра по кузову скребется что-то легкое, сухое. Как ветка. Но ветки так не скребутся. Как будто что-то пробовало на вкус краску.
— Расскажи про шаманов, — тихо попросил я, чтобы заглушить нарастающую панику. — Твой дед… он что, мог такое остановить?
Айхан кивнул, глядя в пустоту перед собой.
— Мог. У него был бубен, *дюнгюр*. И костюм с железными подвесками — они звенели так, что заглушали любой другой звук. Он танцевал, бил в бубен, звал своих духов-помощников. Он был сильный. Но… — он замолчал.
— Но что?
— Но он умер. И настоящих *ойуунов* почти не осталось. Теперь много… поддельных. Для туристов. А настоящие уходят. И с ними уходит защита. Остаются вот такие. Обиженные. Голодные.
Внезапно свист прекратился. Наступила тишина, от которой заложило уши. Айхан замер, его пальцы вцепились в руль.
— Что? — прошептал я.
— Не знаю. Может, он ушел. А может…
Со стороны пассажирской двери раздался стук. Негромкий, вежливый. *Тук-тук-тук*.
Мы оба вздрогнули, как на пружине. Я медленно, с хрустом повернул голову. За стеклом, в кромешной тьме, было пусто. Только отражение моего бледного, перекошенного лица.
— Не открывай, — шипящим шепотом сказал Айхан. — Ни при каких условиях. Даже если увидишь меня. Особенно если увидишь меня.
*Тук-тук-тук*. Теперь уже в стекло со стороны водителя.
Айхан не повернулся. Он смотрел прямо перед собой, но я видел, как дрожит его скула.
— Айхан… — голос мой сорвался. — Там… там никого нет. Я не вижу никого.
— Он не для глаз, Сергей. Он для слуха. А теперь — для страха.
Из тьмы перед капотом выплыл свет. Не яркий, а тусклый, зеленоватый, как у гнилушки. Он колыхался в воздухе на уровне человеческого роста. Потом появился второй. Третий. Они медленно плыли, описывая круги перед «Уралом».
— Блуждающие огни? — выдохнул я, вспомнив про фольклор. — «Вилюйские огни»?
— Нет, — Айхан сжал зубы. — Это не они. Это глаза. Так он смотрит.
Один из огней приблизился к лобовому стеклу. И в его мертвенном свете я увидел *лицо*. Вернее, его подобие. Вмятины на месте глаз, щель рта, растянутую в беззвучном крике. Оно было составлено из теней, из инея на стекле, из игры больного сознания, но оно было. И оно смотрело прямо на меня. Внутрь. Как будто искало что-то.
Меня охватил леденящий, животный ужас. Я отпрянул к центру салона, натыкаясь на рычаг КПП.
— Что ему нужно?! — закричал я, уже не стыдясь своего страха.
— Тебя! — крикнул в ответ Айхан. — Ему нужна твоя тоска! Твоя потерянность! Это для него как мед! Он будет сосать ее, пока от тебя не останется пустая оболочка, которая будет вечно бродить тут и свистеть, заманивая других!
Лицо за стеклом исказилось, щель рта раскрылась шире. И снова послышался свист. Теперь он был громким, пронзительным, прямо у самого уха. Боль пронзила виски. В голове замелькали обрывки самых горьких воспоминаний: пустая квартира после ухода жены, унизительный разговор с начальником, ощущение полного провала в тридцать пять лет. Все то, от чего я бежал сюда, настигло меня в этой железной коробке, подпитываемое этим… существом.
— Нет! — заорал я, зажимая уши. — Отстань!
Но свист проникал сквозь пальцы. Огни-глаза плясали за стеклами, их становилось больше. Капот машины начал покрываться инеем причудливыми, зловещими узорами, похожими на когтистые лапы.
Айхан вдруг рванулся. Он открыл бардачок и начал вышвыривать оттуда содержимое: пачки сигарет, документы, жвачку. Наконец, его пальцы нащупали что-то маленькое, завернутое в потертый красный платок. Он развернул его. В ладони лежала старая, почерневшая от времени железная подвеска в виде спирали с тремя ответвлениями. Что-то вроде трезубца, но изогнутого.
— Дед дал, — коротко объяснил он. — Говорил, если совсем прижмет. Но это на один раз. Как выстрел.
— Что делать? — мой голос был хриплым от крика.
— Открывай окно. Совсем чуть-чуть. И кричи. Зови его. Зови по имени.
— Я не знаю его имени!
— Не его! — Айхан впился в меня взглядом. В его глазах горела странная смесь ужаса и решимости. — Зови того, кого боишься больше всего на свете! Своего демона! Вытащи его наружу! Он тебя уже нашел, так используй это!
Это было безумием. Но другого выбора не было. Свист сводил с ума, ледяные узоры уже ползли по внутренней стороне стекол. Я с трудом повернул ручку, опустив стекло на пару сантиметров. Ледяной клин вонзился в салон.
— Кричи!
Я вдохнул полной грудью ледяной воздух и закричал. Я не звал абстрактного монстра. Я выкрикнул свое собственное отчаяние. Свой страх оказаться никем. Свою ненависть к той серой, беспомощной тени, в которую я превратился. Я матерился, плакал, выкрикивал обрывки фраз, обращенных к самому себе. Я *выворачивал наружу* всю ту гниль, что копилась годами.
И это сработало.
Свист на мгновение смолк. Пляшущие огни замерли. Лицо на стекле исказилось от жадного любопытства. Оно потянулось к щели в окне, к этому потоку отчаянной, живой человеческой боли.
— Сейчас! — прошипел Айхан.
Он резко высунул руку в щель окна и швырнул железную подвеску прямо в центр сгустка зеленоватого света, где было лицо.
Раздался звук, которого не должно было быть. Не громкий, но пронзительный, как лопнувшая струна. И… звон. Чистый, высокий, серебряный звон, будто ударили в крошечный хрустальный колокольчик.
Зеленый свет вспыхнул ослепительно ярко и погас. Все прочие огни снопом искр рассыпались и исчезли. Свист оборвался на высокой ноте, перешедшей в тихий, жалобный писк, словно задавили мышонка.
И наступила тишина. Настоящая. Только ветер и скрип деревьев.
Мы молчали, может быть, минут десять. Я весь дрожал, как в лихорадке. В горле стоял ком, глаза были мокрыми. Но внутри… внутри было странное, непривычное опустошение. Как после тяжелой, но успешной операции, когда вырезали что-то больное.
— Всё? — наконец выдохнул я.
— Всё, — Айхан опустил голову на руль. Он выглядел смертельно усталым. — Он съел приманку. Твой крик. И наткнулся на стальную волю моего деда. Не переварил. Разорвался.
— А подвеска?
— Ушла с ним. Таков был уговор. Жертва за жертву.
Он завел мотор. Машина, к моему удивлению, заурчала сразу. Айхан включил фары. Дорога перед нами была пуста. Узорчатый иней на капоте и стеклах таял на глазах, превращаясь в росу.
— А теперь поедем? — спросил я без особой надежды.
— Теперь поедем. Границу можно переходить. Ты… заплатил пошлину.
Мы ехали остаток пути молча. Я смотрел в черное стекло, где теперь видел только свое отражение. Изможденное, но… чистое. Без той привычной маски вечной усталости. Я прокричал ее наружу, и ее съело нечто из старой якутской сказки.
На вахтовом поселке нас встретили как героев — просто потому, что мы добрались живыми по ночной дороге. Я месяц возился с аппаратурой, вдыхал колючий морозный воздух, пил чай с оленеводами и однажды ночью увидел северное сияние. Оно было не таким, как на картинках. Оно шелестело, как шелк, и казалось живым. И я не чувствовал того щемящего одиночества, которое ожидал.
Айхан больше никогда не говорил о той ночи. И я не спрашивал. Но иногда, когда в тайге выл особенно голодный ветер, мы переглядывались. И в его взгляде я читал немой вопрос: «Слышишь?» А в своем — такой же немой ответ: «Нет».
Я не нашел себя в тайге. Я оставил там ту часть себя, которая мешала жить. Того жалкого, потерянного Сергея, который боялся будущего. Его больше не было. Остался просто человек, который выжил. Которому повезло.
Я вернулся в Москву, продал ту самую однушку, погасил кредит и устроился в небольшую контору, которая занималась как раз оборудованием для северных экспедиций. Иногда я сам езжу в командировки. И когда самолет заходит на посадку над бескрайней, заснеженной землей, я не чувствую страха. Я смотрю в иллюминатор и думаю, что в этой древней, суровой земле есть свои законы. И один из них, самый главный, гласит: чтобы пройти через ее тьму, нужно сначала вынести на свет и отдать свою собственную. Ценой может быть что угодно. Даже почерневший железный трезубец, унесенный в небытие вместе с призраком.
Но это — честная сделка.