**Дежурство в петле**
Я проснулся от того, что кто-то тыкал мне в щеку пальцем. Сухим, холодным, как карандаш.
— Эй. Новенький. Вставай. Пора на обход.
Я открыл глаза. Над ним склонилось лицо в морщинах, похожих на трещины на старой фотографии. Сизые щетинистые щеки, маленькие, словно бусинки, глаза, полные какого-то едкого любопытства. Это был дядька Игнат, мой напарник на этой вахте. Мой начальник, по сути. Сторож с двадцатилетним стажем на объекте под кодовым, абсолютно неинтересным названием «Складской комплекс №14-бис».
Я сел на продавленной койке в нашей «каптерке» — комнатушке при входе в главный ангар. Воздух пах пылью, машинным маслом и старым хлебом. За окном — кромешная тьма. Часы на стене показывали ровно полночь.
— Ты проспал бы свой обход, Вась, — хрипло усмехнулся Игнат, отходя к столу и наливая себе чай из эмалированного чайника. — Тогда бы мне пришлось тебя искать. А искать тут ночью… неприятно.
— Что неприятно? Крысы? — я потянулся, кости хрустели. Ночь была второй, и я еще не отвык спать днем. Устроился сюда от безысходности: после сокращения на заводе нужно было хоть что-то, а здесь платили неожиданно много. За «особые условия труда».
— Крысы тут самые нормальные, — Игнат чмокнул губами, отпивая кипяток. — Они хоть скребутся и пищат по-человечески. Нет. Другое. Ну, ладно, собирайся. Правило первое: обход ровно в полночь, ровно в три и ровно в шесть. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Словно по будильнику. Нарушишь — сам потом будешь со всем разбираться.
— С чем разбираться-то? — я натянул толстовку, взял тяжелый фонарь и рацию.
— С чувством потерянности, — туманно бросил Игнат и сунул мне в руки бланк с планом комплекса. — Вот маршрут. От ворот по периметру забора, потом через все пять ангаров, проверяешь замки. В четвертом — левая дверь в торце всегда приоткрыта. Не закрывай ее. Забудь, что она есть. Проходи мимо.
— Почему?
— Правило второе: не задавай вопросов «почему». Выполняй. Иди уже. А то опаздываешь.
Его тон стал жестким, почти тревожным. Я махнул рукой, плюнул на эту странность — старый пердун просто любит помыкать новичками — и вышел в ночь.
Меня зовут Василий, но все зовут Васькой. Мне сорок два, и жизнь, как дорогая машина, давно катилась под откос, а сейчас и вовсе встала в кювет с пробитым колесом. Развод, потеря работы, которую я считал пожизненной, алименты… Классика. Когда в конторе по трудоустройству, посмотрев на мое унылое лицо, предложили вакансию ночного сторожа на удаленном складе с тройным окладом, я согласился, не читая условий. «Особые условия» меня не пугали. Я думал, это про холод и одиночество. Ну, холод я переживу. Одиночество… Я уже был один. Что могло быть хуже?
Комплекс оказался на отшибе, среди полей, оставшихся от бывшего совхоза. Шесть гигантских, почерневших от времени ангаров, похожих на спинные хребты доисторических зверей, обнесенных колючкой. Говорили, тут когда-то хранили запчасти для сельхозтехники, потом что-то секретное в девяностых, а теперь просто сдавали в аренду под бог знает что. Главное было — присутствие. Отмечаться в журнале, делать обходы, не пускать посторонних. Игнат встретил меня как назойливую муху — без радости, но и без ненависти. Просто как неизбежное дополнение к пейзажу. В первую ночь он проспал, я отсидел свою смену, ничего не случилось. Я уже начал думать, что переживаю зря. До сегодняшней ночи.
Первый круг по периметру был похож на прогулку по дну чернильного моря. Фонарь выхватывал из тьмы ржавые звенья забора, чахлую траву, куски битого шифера. Тишина была абсолютной, мертвой. Ни сверчков, ни ветра. Как в вакууме.
Ангары нумеровались с первого по пятый. Шестой, самый дальний, был на плане, но Игнат сказал, туда ходить не нужно. «Он не на балансе. Забудь».
Первый ангар был пуст. Гулко, просторно, пахло металлом. Мои шаги отдавались многократным эхом, будто кто-то шел за мной, повторяя движения. Я поймал себя на том, что оборачиваюсь каждые десять шагов. *Нервы*, — буркнул я себе.
Во втором хранились какие-то ящики под брезентом. Все было нормально.
Третий ангар. Тут стало не по себе. Брезента не было, ящики стояли открытые. И они были… пустые. Все до одного. Но не просто пустые. Внутри некоторых лежала тончайшая, почти невидимая в луче фонаря пыль. И на этой пыли были следы. Не крысиные лапки. Не человеческие ступни. Что-то бесформенное, словно кто-то волочил по дну ящика мокрый, тяжелый мешок. Я ускорил шаг.
Четвертый ангар. Тот самый. Он был самым большим. И самым темным. Фонарь будто не хотел пробивать эту тьму, его луч становился тусклым, коротким. Я шел по центральному проходу, сердце колотилось где-то в горле. И вот он — торец. Две массивные стальные двери. Правая наглухо заварена. Левая… действительно была приоткрыта. На сантиметр, не больше. Из щели лился густой, неподвижный черный свет. Не тьма, а именно свет — темный, плотный, как смола.
Проходя мимо, я услышал ШЕПОТ.
Не слова. Такой звук, будто кто-то пересыпает сухой песок очень-очень близко к уху. Шуршание, полное странных, нечеловеческих интонаций.
Я замер. Правило Игната трещало по швам. Любопытство, тупое, животное, смешанное со страхом, приковало меня к месту. *Что, если там не просто сквозняк? Что, если там… кто-то есть?*
Я медленно, против своей воли, поднес ладонь к щели. Воздух из-за двери был теплым. Неприятно теплым, как дыхание. И сухим. Шепот стал чуть громче. В нем проступили обрывки… нет, не слов. Ощущений. Мгновенный образ пустоты, растянутой на вечность. Чувство падения без конца. Я рванул руку назад, как от огня.
— Не слушай, — раздался у меня за спиной хриплый голос.
Я взвизгнул, подпрыгнул и обернулся. Игнат стоял в двух метрах, его лицо в тени казалось вырезанным из темного дерева.
— Я… я просто…
— Правило третье, — перебил он, и в его голосе не было ни злости, ни упрека. Была усталость. Бесконечная, как эта ночь. — Если услышал шепот в четвертом — не подходи. Если подошел — не слушай. Если послушал… Ну, тогда тебе конец. Но ты пока только подошел. Повезло.
— Что это, Игнат? — выдохнул я, чувствуя, как дрожат колени. — Что за дверь?
— Дверь в никуда. Не знаю. Она всегда тут была. — Он повернулся и пошел прочь, и я, как привязанный, поплелся за ним. — Ее нельзя закрыть. Пытались. На следующий день она снова открыта. А тот, кто закрывал… он приходил на смену, делал обход и больше его не видели. Только фонарь его у двери находили, теплый еще.
Мы вышли на улицу. Холодный воздух обжег легкие, но был благостным после того теплого из щели.
— А шепот?
— А шепот… он тебя зовет. Предлагает посмотреть. Один раз. Бесплатно. — Игнат остановился, достал самокрутку. Его руки не дрожали. — Его слушал мой первый напарник, Семеныч. Хороший был мужик. Послушал, потом сказал мне: «Игнат, там же красиво». И ушел в ангар. В дверь. Мы его искали три дня. Нашли в шестом ангаре. Сидел в углу, улыбался. Весь седой. Глаза… как у рыбы, стеклянные. Жив был. Но не наш. Его забрали, куда-то в психушку. Он только одно и говорил: «Там же пусто. И в пустоте так спокойно».
Мы молча шли к каптерке. Я был на грани. Хотел собрать вещи и уехать прямо сейчас, пешком, по этим черным полям.
— Почему ты тут остаешься? — спросил я, уже у порога.
— Деньги, — просто ответил Игнат. — И привычка. Мы тут, как смотрители на маяке. Маяк светит в опасном месте, чтобы другие не налетели на скалы. Мы тут, чтобы *оно* не вышло. Или чтобы те, кто его зовет, не нашли его слишком легко. Правила — не прихоть. Это инструкция по выживанию. Нарушишь — станешь частью пейзажа. Как Семеныч. Или как те, чьи следы в ящиках.
— Кто они?
— Любопытные. Как ты. Но менее везучие.
В каптерке он налил мне чаю. Руки у меня тряслись так, что брызги летели на стол.
— Следующий обход в три. Спи до двух сорока пяти. Я разбужу.
Я не думал, что усну. Но сон накатил как кирпичная стена. И снилась мне дверь. И шепот. Но теперь в нем были слова. Мое имя. «Василий… посмотри… как просто…»
Я проснулся ровно в два сорок пять. От звука собственного сердца. Игнат спал на своей койке, похрапывая. Часы тикали громко, неестественно громко. Я оделся, взял фонарь. Что-то было не так. Тишина снаружи была еще гуще. Воздух в каптерке стал спертым, сладковатым, как в теплице.
Я вышел. И обомлел.
На небе не было ни звезд, ни луны. Только матово-черный купол, как будто мы находились под гигантской крышкой. Фонарь бил на пять метров и гас, словно свет поедала тьма.
Я пошел по маршруту, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом, будто я иду по густому сиропу. Периметр. Все как обычно, только забор вдалеке терялся в черноте, не имея конца. *Иллюзия*, — подумал я. *Нервы*.
Первый ангар. Пусто. Но эхо моих шагов теперь возвращалось не сразу, а с задержкой. *Тук… (пауза)… тук*. Как будто кто-то шел не прямо за мной, а чуть левее, повторяя мои движения с опозданием.
Второй ангар. Ящики под брезентом. Я направил фонарь на один — и брезент *шевельнулся*. Не от ветра. Его приподняло изнутри, как будто под ним что-то дышало. Я застыл. Край брезента медленно, почти ласково, отогнулся. Из-под него выполз клочок той самой черноты, что была за дверью. Она стекала на пол, как густой дым, но не рассеивалась. Она *смотрела* на меня. Без глаз. Просто участок пустоты, направленный в мою сторону.
Я побежал. Влетел в третий ангар, захлопнул за собой тяжелую дверь. Прислонился к ней, дыша как загнанный зверь. Фонарь выхватил из тьмы ряды пустых ящиков. И на каждом, на самом его краю, лежало по небольшому комочку той же черной, плотной субстанции. Как капли смолы. И они повернулись ко мне.
Шепот начался сразу везде. Не из одной точки, а со всех сторон. Со стен, с потолка, из-под собственных ступней. Он был уже не песочный, а сочный, влажный, полный обещаний.
*…устал… ведь устал… один… все один… здесь можно не быть… можно перестать… посмотри…*
Я зажмурился, заткнул уши. Бесполезно. Шепот звучал внутри черепа. Он играл на моих самых больных струнах: на одиночестве, на усталости от борьбы, на желании просто исчезнуть, чтобы все закончилось.
— Отстань! — закричал я, и мой голос поглотила густая тишина, не оставив даже эха.
Дверь за моей спиной *поскреблась*. Медленно, лениво. Как будто кто-то точил о нее когти. Потом щель под дверью заполнила чернота. Она просачивалась внутрь, растекаясь по полу и направляясь ко мне.
Паника, холодная и острая, сменилась странным спокойствием. Я понял. Это и была ловушка. Страх гнал тебя вперед, к двери в четвертом ангаре. Прямо в пасть. Игнат был прав. Это была система. Лабиринт для мыши. А мы были смотрителями лабиринта. И его приманкой одновременно.
Я не побежал к выходу. Я рванул вглубь ангара, к дальнему торцу, где по плану был запасной выход. Чернота поползла за мной, ускоряясь. Шепот стал навязчивым, почти кричащим. Образы пустоты, покоя, небытия били в мозг, как наркотик. *Так просто. Один шаг. Там нет ни алиментов, ни начальников, ни пустого холодильника. Только тихий конец*.
Я нашел маленькую дверь, заваленную ящиками. Отшвырнул их, сбил плечом замок — он поддался с душераздирающим скрипом. Я вывалился в узкий проход между ангарами. И тут же врезался в кого-то.
— Ага! — прохрипел Игнат. Он держал в руках не фонарь, а старую, видавшую виды керосиновую лампу «летучая мышь». Его желтый, живой свет отгонял тьму, которая клубилась за моей спиной, не решаясь приблизиться. — Нарушил маршрут! Я же говорил!
— Там… оно… везде… — я был не в состоянии выговорить больше.
— Знаю. Сегодня ночь такая. Раз в полгода. Дверь в четвертом ночью открывается пошире. И *оно* просачивается. Проверяет, не ослабели ли смотрители. Идет охота. — Он схватил меня за локоть и потащил за собой, не к каптерке, а к шестому, заброшенному ангару. — Бежим туда!
— Туда? Ты же сказал…
— Я много чего сказал! А теперь правило последнее: если охота началась — беги в шестой ангар. Там единственное место, где *оно* не может принять форму. Там слишком много старого железа и… памяти.
Мы ворвались в шестой ангар. Игнат захлопнул тяжелую дверь и задвинул на засов — здоровенный стальной лом. Внутри пахло ржавчиной, пылью и чем-то кислым. В свете керосиновой лампы я увидел не склад, а свалку. Старые станки, сломанные токарные станины, горы лома, какие-то непонятные механизмы, покрытые паутиной.
И в углу, на ящике, сидел человек. Вернее, его тень. Седая, скрюченная фигура в изношенной сторожевой шинели. Он смотрел в стену и беззвучно шевелил губами. Его глаза отражали пламя лампы плоскими, стеклянными дисками.
— Семеныч… — прошептал я.
— Он. Он всегда тут в ночь охоты, — сказал Игнат, прислоняясь к двери. Снаружи что-то тяжело и мягко уперлось в створки. Дверь прогнулась, металл застонал. — Он как якорь. Его присутствие здесь… держит дверь в четвертом на месте. Не дает *этому* расползтись совсем. Он заплатил за любопытство. Теперь служит барьером.
Стук в дверь усилился. Не громкий, но плотный, будто по ней били мешком с песком. Весь ангар наполнился шепотом. Он лился со стен, сыпался с потолка. Это был уже не соблазн, а требование. Голодный, нетерпеливый рев пустоты, желающей наполниться.
Семеныч в углу вдруг повернул голову. Его стеклянный взгляд скользнул по нам и уставился на дверь. Он открыл рот.
И запел.
Звук был невыносимым. Не голосом человека, а скрипом ржавых петель, лязгом ломаемого металла, воем ветра в щелях. Это была не мелодия, а вопль самой материи, сопротивляющейся распаду. В этом звуке была вся тоска брошенного железа, вся боль заброшенных машин, вся память о том, что когда-то было полезным и целым.
Шепот за дверью взвыл от боли. Стук прекратился. Чернота, просочившаяся под дверь, отхлынула, как от прикосновения к раскаленному металлу.
Игнат схватил меня за плечо.
— Теперь быстро! К четвертому ангару!
— Ты с ума сошел?!
— Нет! Семеныч дает нам время! Оно отступило от дверей здесь, значит, оно собралось там, у своего входа! Мы должны его закрыть!
— Ты же сказал, ее нельзя закрыть!
— Не навсегда! На одну ночь — можно! Если сделать это в ночь охоты, пока оно снаружи! Нужно вставить в щель клин! Особенный!
Он вытащил из-за пазухи кусок стальной трубы, один конец которой был сплющен и заточен, как зубило. На нем были выцарапаны какие-то знаки.
— Что это?
— Оберег? Бред? Не знаю! Мой дед, он в кузне работал, делал такие. Говорил, «против дыры в мире». Помогало только раз. Потом металл крошится. Бежим!
Мы выскочили из шестого ангара. Ночь снова была обычной: звездной, холодной. Но от четвертого ангара исходила дрожь, как от гигантского работающего мотора. Дверь была открыта уже на полметра. Из черного проема лился тот самый густой темный свет, и в его глубине что-то *колыхалось*. Огромное, бесформенное, жадно втягивающее в себя пространство.
Мы подбежали. Шепот ударил по нам, как физическая волна. Он обещал теперь не покой, а мучительное растворение.
— Вставляй! — заорал Игнат, прикрывая уши.
Я взял холодную трубу, занес ее. Из глубины на меня уставилось НЕЧТО. Отсутствие всего. Оно было страшнее любого монстра. Оно было концом смысла.
— ВАСЬ! — ревел Игнат.
Я вогнал заточенный конец трубы в щель между дверью и косяком, прямо у самой петли. Раздался звук, будто я всадил нож в живое тело. Черный свет вздрогнул, из проема вырвался визг — высокий, тонкий, разбивающий стекло. Дверь дернулась, пытаясь захлопнуться, но клин держал.
— Теперь по нему! Ударь! Вбей его внутрь! — Игнат схватил со стены здоровенный кувалду, валявшийся там, видимо, десятилетия.
Я ударил по торчащему концу трубы кувалдой. Металл звенел, искрил синими, холодными искрами. Визг из-за двери перешел в вой. Чернота начала бурлить, отступать. Я бил снова и снова, вкладывая в удары весь свой страх, всю ярость, все отчаяние последних лет.
С последним, отчаянным ударом, труба провалилась внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась. В тот же миг наступила тишина. Настоящая, звонкая тишина. Вой оборвался. Шепот исчез.
Мы стояли, опираясь на стены, тяжело дыша. На двери, ровно посередине, осталась глубокая вмятина от удара кувалды. И больше ничего.
Мы молча побрели в каптерку. Рассвет уже заглядывал в грязные окна. Игнат налил нам по сто грамм дешевого коньяка, мы выпили не чокаясь.
— Протолкнул? — наконец спросил он.
— Протолкнул.
— Молодец. Теперь года на два, а то и на три, спокойно будет. Пока новую дыру не прогрызет. Или пока новый дурак не откроет.
— А Семеныч?
— Останется там. Он теперь часть баланса. Как противовес.
Я вдруг понял, почему Игнат все это терпит. Не только из-за денег. Он охранял не склад. Он держал фронт. Против тишины, которая хочет съесть шум. Против пустоты, жаждущей наполниться жизнью. И он был последним солдатом на этом посту. До меня.
Я не ушел со склада. Я остался. Не потому, что мне некуда было деться. А потому, что нашел здесь нечто важнее денег. Цель. Пусть идиотскую, пусть страшную. Но *настоящую*.
Теперь мы с Игнатом — напарники. Я выучил все правила. И добавил от себя пару. Например, никогда не засиживаться у двери в четвертом ангаре, даже днем. И всегда носить с собой маленький кусочек наждачки в кармане. На случай, если услышишь шепот, нужно потереть им по пальцу. Резкая, реальная, грубая боль от царапины возвращает к реальности лучше любой молитвы.
Иногда по ночам, особенно в метель, кажется, что слышишь тот самый песочный шепот из щели. Но это, скорее всего, ветер. Почти наверняка.
А еще я начал собирать старые железки со свалки в шестом ангаре. Учусь делать из них… не знаю, обереги ли, или просто красивые безделушки. Но когда держишь в руках кусок холодного, шершавого металла, чувствуешь его тяжесть и сопротивление, понимаешь — он есть. Он реален. И пока есть что-то реальное, что-то, что можно потрогать, во что можно ударить кувалдой, пустоте не победить. Даже самой древней и голодной.
Игнат говорит, у меня получается. Говорит, дед бы одобрил. А Семеныч в углу шестого ангара иногда, в особо тихие ночи, перестает шевелить губами и кивает. Совсем чуть-чуть.