**Аренда с правом выселения**
Дверь в мою квартиру открылась сама. Не со скрипом, а с тихим, маслянистым щелчком, будто её все это время только и ждали. Я замер на пороге, держа в руках сумку с продуктами. Из темноты коридора на меня пахнуло теплом печки и сухими травами.
— Заходи, милок, не топчись, — раздался из глубины голос, скрипучий и в то же время удивительно вязкий, как мёд, выливающийся из треснутого кувшина. — Чайник как раз закипел.
Я осторожно переступил порог. В гостиной, в моём же кресле, у печки-буржуйки, которую я не топил с прошлой зимы, сидела она. Баба Нюра. Моя соседка снизу. Она вязала что-то длинными, жёлтыми, похожими на птичьи когти спицами. Клубок шерсти у её ног был не просто клубком. Он тихонько шевелился.
— Вы… как вы вошли? — выдавил я, пытаясь звучать твёрдо. Получилось жалко.
— Ключик у меня свой имеется, — она подмигнула мне одним глазом, маленьким, блестящим, как мушка в смородиновом варенье. — Ко всем дверям в этом доме. Староста я. Так что садись, Витька. Поговорить надо.
— Меня зовут Виктор, — автоматически поправил я, медленно опуская сумку на пол. Страх уже накрывал с головой, но под ним бушевало негодование. Это же мой дом! Вернее, съёмная квартира в этом проклятом двухэтажном бараке на краю деревни. — И это вторжение в частную жизнь. Я позвоню…
— Кому? — перебила она, не отрываясь от вязания. Спицы пощёлкивали, отсчитывая какие-то невидимые такты. — Участковому? Он мне внучатый племянник. Хозяину? А он, голубчик, в Магадане, на золотом прииске. И знать не знает, кому я ключи от *своего* дома доверяю. Садись, говорю. Не заставляй старуху нервничать. От моих нервов все тараканы в доме дохнут. А иногда и мыши.
В её голосе прозвучала такая плоская, бытовая уверенность, что я, против воли, опустился на краешек дивана. Печка пылала ровным жарким пламенем, хотя я точно помнил — дров в сенях не было.
Меня зовут Виктор. Два месяца назад я был обычным пиарщиком из Москвы, пока мой отдел не «оптимизировали». Оказалось, что в сорок лет я уже не гибкий и не многостаночный, а просто старый и дорогой. После бессмысленных собеседований и растущих долгов я решился на отчаянный шаг — сбежать. Найти дешёвое, глухое место и писать книгу. Ту самую, которую откладывал десять лет. Роман о чём-то великом. Ирония в том, что великое нашлось само, и было оно совсем не таким, как я ожидал.
Я нашел этот дом через знакомых. Дико дешево, с условием: мелкий ремонт и присмотр за домом. Хозяин — какой-то дальний родственник. Соседка снизу, баба Нюра, «староста», как её здесь звали. Первое впечатление — классическая деревенская старушка: платочек, ватник, взгляд острый, но вроде бы не злой. Принесла мне на второй день банку солёных груздей и предупредила: «После десяти вечера в сени не выходи. И на чердак не лазь. Там моё». Я покосился на лестницу в углу, ведущую к люку на втором этаже. «Ваше что?» — поинтересовался я. «Старое, — ответила она просто. — И не твоё».
Первые недели были идиллическими. Тишина, покой, вдохновение. Я даже начал писать. Пока не начались… странности.
Сначала это были звуки по ночам. Не скрипы — понятно, что старый дом скрипел. А шаги. Тяжёлые, медленные, прямо над головой, на чердаке. Я позвонил бабе Нюре.
— Это я, — хрипела она в трубку. — Ревматизм. Гимнастику делаю.
— На чердаке? В два часа ночи?
— Воздух там полезный. Спи, книжник.
Потом исчезли вещи. Не деньги, не техника. А мелкое: ножницы, моток скотча, ненужный ключ от старого замка. Однажды пропал томик Булгакова. Я спустился к ней, уже злой.
— Не видала, — сказала она, помешивая в чугунке какую-то мутную похлёбку с плавающими кореньями. — А ты ставь на полки посолиднее. Не разбрасывай. Порядок люблю.
И вот сегодня, вернувшись из магазина, я обнаружил её у себя. Сидящей в моём кресле. Топящей мою печь (чем?!). И чувствующую себя полновластной хозяйкой.
— О чём говорить-то? — спросил я, стараясь смотреть ей прямо в её смородиновые глазки.
— Об условиях, милок. Ты живешь в моём доме. Вернее, под моей крышей. Значит, по моим правилам. Раньше, с прошлым жильцом, мы договорились. Он мне кое-что делал, я ему — жить позволяла. А ты… ты только потребляешь. — Она отложила вязание. То, что она вязала, было похоже на бесформенную варежку нечеловеческих размеров.
— Я плачу аренду! Хозяину!
— Хозяин далеко. А я — вот она. Правила простые. Раз в неделю, по четвергам, ты приносишь мне то, что я попрошу. И никаких вопросов. Сегодня четверг. Первый оброк.
Она потянулась и вытащила из складок своей юбки потёртый листок. Я взял его. Там было написано корявым почерком:
1. Гвоздь из подковы (найди у кузнеца Петровича, скажи — Нюре).
2. Зеркальце новое, чтоб в ладонь умещалось.
3. Твои волосы (с расчёски, не резаные).
4. Крик петуха (в баночку, до рассвета).
Я смотрел на список, потом на неё. В голове крутилась единственная мысль: «Она сумасшедшая». Но… но запах в комнате, самовольно открывшаяся дверь, этот шевелящийся клубок… Всё это складывалось в картину, далёкую от простого помешательства.
— Это что за бред? — спросил я, и голос мой дал трещину. — «Крик петуха в баночку»? Да вы…
— Шш-ш-ш, — она приложила палец к губам. И в этот момент пламя в печи на миг *позеленело*, осветив её лицо жутким, мертвенным светом. — Не ругайся. А то язык отнимется. У прошлого жильца отняло. Так и уехал, мычал только. Ты же писатель. Тебе язык нужен.
Ледяная струя страха пронзила меня насквозь. Она знала, чем меня поддеть. Знала мою уязвимость.
— Что вы такое? — прошептал я.
— Староста, — повторила она, и в её улыбке показались редкие, тёмные зубы. — Хранительница. Дом нужно кормить, милок. А дом любит… специфическое. Или ты думал, он так дёшево стоит просто так? Ты не аренду платишь. Ты платишь *защиту*. От того, что на чердаке. А я — та, кто эту защиту обеспечивает. Так что выбирай: или маленькие странные поручения раз в неделю, или… познакомишься с моим старшим. — Она кивнула в сторону люка на чердак.
В ту же секунду с чердака донёсся глухой, тяжёлый **СТУК**. Не шаг. Именно удар. Будто там кто-то бросил на пол мешок с мокрым песком. Дом содрогнулся. Со стен посыпалась штукатурка.
Я вскочил.
— Что это?!
— Старший просыпается, — с какой-то почти материнской гордостью сказала баба Нюра. — Он чувствует, когда в доме кто-то новый скандалит. Не любит шум. Оброк принесёшь до заката. А сейчас — марш. Мне с ним поговорить надо.
Она махнула рукой, и дверь в коридор снова открылась сама. Я, не помня себя, выскочил на улицу, на холодный осенний воздух. Дверь захлопнулась за мной, и я услышал, как щёлкнул замок. *Мой* замок.
Весь день я метался по деревне. Петрович-кузнец, хмурый детина, молча вручил мне ржавый гвоздь, услышав имя «Нюра». В сельмаге нашлось дешёвое зеркальце. Волосы с расчёски я стряхнул в пакетик. А потом я стоял в шести утра на краю деревни, у покосившегося сарая, с диктофоном в телефоне, и ждал, когда запоёт петух. Я чувствовал себя последним идиотом. Но страх был сильнее стыда.
Когда я, измождённый, положил свёрток с «оброком» на её крыльцо, дверь в её половину приоткрылась. Из щели протянулась сухая, в синих прожилках рука, забрала свёрток и скрылась. Ни слова.
Наступила тихая неделя. Шагов на чердаке не было. Я пытался писать, но слова не шли. Я только и думал о том, что в четверг придёт новый список. И так — всегда.
В следующий четверг список был уже страшнее:
1. Земля с могилы (на новом кладбище).
2. Гвоздь, которым гроб заколачивали (у могильщика Степана спроси, скажи — для Нюры).
3. Твоя кровь (три капли на платок).
4. Сон под крышей (одну ночь на чердаке провести).
Последний пункт заставил моё сердце упасть в пятки. Я сидел на кухне, глядя на этот листок, когда в окно постучали. Это был участковый, дядя Стёпа, грузный, с добродушным лицом.
— Вить, — сказал он, снимая фуражку. — Бабка Нюра не обижает?
Я хотелось закричать: «Обижает! Она ведьма! Шантажирует!» Но я вспомнил: «Он мне внучатый племянник».
— Всё нормально, — буркнул я.
— То-то, — он вздохнул. — Она у нас… особенная. Держит всё здесь. Без неё… — он мотнул головой в сторону дома, — тут такое начнётся, мама не горюй. Предыдущий жилец, один художник… не согласился с её условиями. Уехал в психушку. Без языка. Мы все тут ей… помогаем. Чем можем. И советую тебе. Она не злая. Но правила её — закон.
Участковый ушёл, оставив меня в полной прострации. Весь мир, вся реальность перевернулись. Деревня знала. Принимала это. Она была не сумасшедшей одиночкой. Она была институцией. Хранительницей какого-то ужаса, с которым все молчаливо смирились.
Я не мог пойти на кладбище. Не мог дать свою кровь. И уж тем более — спать на чердаке. Но и сбежать… Куда? Денег на новое жильё не было. А главное — внутри поднялось что-то новое. Не только страх. Гнев. И любопытство. Что там, на чердаке? Что это за «старший»? И кто она такая на самом деле?
Я решил на время её обмануть. Насыпал земли из огорода. Взял ржавый гвоздь из сарая. Проколол палец и уронил три капли на носовой платок. А насчёт чердака… я соврал. Сказал, что поднимался, но мне стало плохо, не смог. Она забрала «оброк», посмотрела на меня своими бусинками, и в её взгляде я прочитал… насмешку? Она знала. Чёрт возьми, она знала, что я смошенничал!
Расплата наступила через три дня. Ночью я проснулся от того, что мне ДЫШАЛИ В ЛИЦО.
Тяжёлое, влажное, холодное дыхание пахло сырой землёй, прелыми листьями и тем сладковатым тлением, что всегда витал вокруг бабы Нюры. В полной темноте, в сантиметре от моего носа, висела чёрная масса. Я не видел глаз, рта. Только ощущал это дыхание и жуткое, магнитное присутствие чего-то огромного, скрюченного под потолком моей же спальни.
Я не закричал. Горло сжалось в тугой узел. Я не мог пошевелиться. Паралич страха сковал каждую мышцу.
Из темноты послышался скрипучий шёпот. Но это был не голос бабы Нюры. Это было похоже на скрежет веток по стеклу, на шелест червей в гниющем дереве.
*«Ложь… фальшь… голоден…»*
Масса пошевелилась. Я услышал мягкий, отвратительный шлепок, будто мокрое полотенце упало на пол. И тут по моей ноге, поверх одеяла, проползло что-то **длинное и гибкое**. Не рука. Не щупальце. Нечто бесформенное, холодное и на удивление тяжёлое. Оно обвивало лодыжку, сжимая её с медленной, неумолимой силой. Боль была не острой, а тугой, глубокой, высасывающей тепло.
Я наконец выдохнул струйку воздуха. И… зашипел. От страха, от бешенства, от беспомощности.
— Убирайся… — прохрипел я в темноту. — Убирайся на свой чёртов чердак!
Сущность замерла. Дыхание прекратилось. А потом раздался звук, который нельзя забыть: низкий, пузырящийся СМЕШОК. И шёпот:
*«Нюра… зови Нюру… она знает… договор…»*
И тут я понял. Это не просто монстр. Это её инструмент. Её сторожевая собака. И она выпустила его на меня за ложь. За непочтительность. За отказ играть по правилам.
Давившая меня глыба страха внезапно треснула. Её пробила белая, раскалённая сталь ярости. МОЮ жизнь, МОЙ дом, МОЙ разум терроризируют какая-то старуха и её… питомец? Нет. Так не пойдёт.
— Хорошо! — выкрикнул я, и голос зазвучал чужим, полным вызова. — Зову! Иди за мной!
Я рванулся с кровати, отшвырнув это холодное прикосновение. Сущность отпрянула, будто удивлённая. Я в панике, но с дикой решимостью, выбежал из спальни, вниз по лестнице, к её двери. Я не стучал. Я бил в дверь кулаком, ногой.
— НЮРА! ВЫПУСТИЛА СВОЕГО УРОДА! ЗАБЕРИ ЕГО! СЕЙЧАС ЖЕ!
Дверь открылась мгновенно. Баба Нюра стояла на пороге, в ночной сорочке, со свечой в руке. Её лицо было не злым. Оно было… заинтересованным. Как у учёного, наблюдающего за удачным экспериментом.
— Ах, проснулся, голубчик? — сказала она почти ласково. — Ну что, познакомились?
В этот момент из темноты лестницы за моей спиной послышался тот же шлепающий звук. Я обернулся. В узком свете её свечи я увидел ЕГО. Вернее, увидел то, на что хватило смелости.
Это была не форма, а её отсутствие. Сгусток теней, который не отражал свет, а всасывал его. В нём угадывались намёки на конечности, на что-то вроде спины, покрытой чем-то шелушащимся, как кора старого дерева. И чувствовалась масса. Огромная, неестественная, едва умещающаяся в пространстве коридора. От него исходил тот самый запах — сырости, тления и сладкой смерти.
— Забери его, — повторил я, уже тише, глядя ей в глаза. — Или я сожгу этот дом. Вместе с тобой, с ним и со всеми твоими правилами. У меня есть канистра бензина в сарае. Я не шучу.
Я соврал. Бензина не было. Но в моём голосе прозвучала такая голая, отчаянная решимость, что её сморщенные губы дрогнули.
— Угрожаешь? — прошептала она, и в её глазах вспыхнули настоящие, злые огоньки.
— Нет, — сказал я. — Я предлагаю новые правила. Ты выгоняешь свою… тварь. И мы разговариваем. Как соседи. Не как рабовладелец и раб. Иначе — война. И поверь, у городского сумасшедшего, которому нечего терять, фантазия побогаче, чем у деревенской ведьмы.
Мы стояли, измеряя друг друга взглядами. Свеча трещала. Тварь за моей спиной тихо булькала, будто кипящая смола. Баба Нюра первая опустила глаза. Она свистнула сквозь зубы — коротко, резко.
Тварь зашевелилась. Я почувствовал, как мимо меня, не задевая, проползло то леденящее дуновение. Сущность просочилась в её открытую дверь и исчезла в темноте её квартиры. Слышно было, как что-то тяжёлое и мягкое поползло вглубь, к лестнице на чердак.
— Войдёшь? — сказала она, отходя в сторону. — Только тихо. Старший не любит, когда договариваются без него.
Её половина дома была лабиринтом. Комнаты, заваленные сушёными травами, банками со странными содержимым, связками перьев, костями, тряпьём. И книгами. Старыми, рукописными, на непонятном языке. В центре, у огромной русской печи, стоял стол. На нём лежала та самая вязаная «варежка» — теперь я видел, что это была кукла, грубая, без лица, перетянутая нитками в нескольких местах.
— Садись, — сказала она. — Правду говоришь. Не раб ты. Глупый, гордый, но не раб. А мне рабы не нужны. Нужен… помощник. Хранитель. Этот дом — живой. И он болен. Чердак — его гниющая рана. То, что там живёт… это не монстр. Это боль дома. Его обида, его страх, его память о плохих жильцах. Я его сдерживаю. Кормлю ритуалами, отвлекаю. А чтобы делать ритуалы, нужны… ингредиенты. И тишина. А не крикливые горожане с их правами.
Я слушал, ошеломлённый. В её словах была чудовищная, извращённая логика.
— Почему я? Почему не кто-то из местных?
— Потому что местные — родня. Их жалко. А ты… чужой. Пришёл сам. Значит, судьба. Предыдущий помощник… не справился. Сошёл с ума. Дом его не принял. А тебя… — она пристально посмотрела на меня, — дом пока терпит. И старший… он тебя не съел сразу. Интересен ты ему. Значит, шанс есть.
Так я узнал правду. Я был не жертвой. Я был кандидатом. Испытанием. Если выживу, стану наследником. Хранителем этого проклятого места. Если нет… пополню коллекцию на чердаке.
— А что, если я найду способ вылечить этот «больной» дом? — спросил я вдруг. — Не кормить боль, а исцелить рану?
Баба Нюра рассмеялась сухим, трескучим смехом.
— Пытались. Мой дед, отец. Всех загрызло. Боль стала сильнее лекаря. Но… — она вдруг замолчала, и в её взгляде мелькнуло что-то древнее, усталое, почти человеческое, — если найдёшь… то и слава тебе. Мне уже надоело. Очень надоело.
В ту ночь мы заключил сделку. Не рабскую. Союзническую. Я остаюсь. Помогаю ей с «оброками» — но теперь это не дань, а совместные поиски ингредиентов для удержания твари. Я имею право на всё, кроме чердака. А она учит меня. Всему, что знает. О доме, о лесе, о травах, о старых книгах. О природе той боли, что живёт выше.
А ещё я начал писать. Но не великий роман. Я начал вести «Дневник хранителя». Подробно, скрупулёзно записывать всё: каждый ритуал, каждое свойство травы, каждое её слово, каждый шорох с чердака. Я подошёл к этому как к проекту. Как к самой сложной и страшной работе в моей жизни.
Однажды, разбирая её старые записи, я нашёл упоминание об «обряде развязывания». Ритуале не для удержания, а для освобождения боли. Для её переноса во что-то иное. Очень опасного. Почти самоубийственного. Баба Нюра, увидев у меня в руках эти листки, долго молчала.
— Это путь в никуда, — сказала она наконец.
— Или путь на свободу, — ответил я. — Для всех.
Прошёл год. Я всё ещё живу в этом доме. Баба Нюра теперь не моя надзирательница, а мой… коллега. Сварливый, опасный, но уважаемый партнёр. Я научился готовить защитные отвары, различать шепот ветра в трубах, понимать, когда «старший» обеспокоен, а когда просто дремлет. Я больше не боюсь. Я настороже.
А ещё я почти закончил расчёты для «обряда развязывания». У меня есть теория. Что если не выгонять боль, а… перенаправить её? Дать ей то, что она хочет — не живую плоть, а форму, звук, историю, - воплотить её в чём-то, что можно контролировать, например, в книге - в том самом романе, который я так и не начал.
Баба Нюра говорит, я сумасшедший. Но в её глазах я вижу давно угасшую надежду. Она стара. А я — новый хранитель. И у меня новые методы.
Иногда ночью я поднимаюсь по лестнице и сажусь перед люком на чердак. Я не открываю его. Я просто говорю. Рассказываю ему истории. О том, что видел в городе. О глупостях человеческих. О странной и прекрасной жизни за стенами этого дома.
И иногда, в самые тихие моменты, из-за люка доносится не бульканье и не скрежет, а тихий, отвечающий **СКРИП**. Как будто старая, сухая древесина пытается издавать звук, похожий на голос.
Возможно, я ошибаюсь. Возможно, я погублю себя и всех вокруг. Но я больше не гость и не жертва. Я — хранитель. И моя задача — не просто сторожить тюрьму. А найти ключ. Даже если этим ключом окажется моё собственное безумие, обложенное формулами из старых книг и залитое чернилами.
А пока… пока в четверг мне нужно сходить к Петровичу за новым гвоздём. И попутно купить бабе Нюре пачку её любимого дешёвого чая. Ворчать она будет меньше.