До появления в моей жизни Пирожка у меня был ровно один талант — терять женщин из своей жизни с фантастической скоростью. Причем, что удивительно, терять не из-за ужасного характера или, скажем, легкой тяги к спиртному. Хотя оба этих качества во мне присутствовали, но в чисто гомеопатических дозах.
Я замучил Катю добротой, заботой и искренней любовью.
Мы женаты почти пять лет, когда Катя внезапно сообщает, что собрала вещи и уезжает.
Её прекрасные глаза цвета сентябрьского неба, в которые я смотрел каждое утро, оказались морозильной камерой российского производства: лед, плесень и полное отсутствие признаков симпатии к изготовителю.
— Я больше не могу, Саш. Эти бесконечные попытки, тест на овуляцию, календарики, все эти твои «сегодня особенный день, я специально отпросился с работы».
— Катя, но мы оба хотим ребенка, врачи говорят, мы здоровы, просто нужно...
— Слушай, я тоже так думала, но, видимо, это не вшитое проклятие, оно намного глубже. Мы просто с тобой не должны иметь детей. Возможно, вообще не должны быть вместе.
— Боже, Катя, что ты говоришь?
— Я устала, Саша. Я смертельно устала от попыток иметь тебя и ребенка. Я больше не могу с тобой спать, не могу выдавливать улыбку, не могу делать вид, что всё нормально. У меня ощущение, что я не женщина, а сломанный инкубатор. Мне нужно время.
Как я узнал позже, время ей потребовалось ровно на то, чтобы доехать до своего коллеги по работе, который давно проявлял к ней интерес, и начать новую жизнь. Без календарей, тестов на овуляцию и моей наивной веры в счастье.
Я помню, она целует меня в лоб, отстраняется, а я чувствую запах чужого одеколона, которым её волосы пропитались, видимо, еще позавчера. Надо же было каким-то образом к этому подготовиться.
После её ухода я превратился в сгусток идеально сбалансированных состояний: горе и равнодушие, маниакальная работоспособность и целые сутки в одной позе на диване, здоровое питание по четным дням и мороженое на ужин по нечетным.
Мать предлагала переехать. Друзья регулярно вытаскивали меня в бар, называли мои приложения для знакомств «смартфонным санаторием для тоскливых» и настаивали на удалении.
А я все ждал, что Катя вернется, поймет, что допустила ошибку, что любит. Глупость и надежда, надо признать, вообще не контактируют друг с другом. Катю, как я потом узнал, забрали на повышение в другой город. Вместе с тем коллегой. У меня была пустая двушка, которая иногда по ночам еще пахла её французскими духами, и ощущение собственной бесполезности.
Пирожок появился, когда надежда уже стала такой же вялой, как моя личная жизнь. Я ждал доставку еды, потому что готовить для себя одного — это отвратительная форма самоистязания. Открываю дверь и вижу не курьера, а косматого пса, который смотрит на меня так, будто я ему должен плитку шоколада с прошлого года.
Рыже-белая дворняга с мордой профессора философии и уверенностью миллионера.
— Э, это чья собака? — спрашиваю курьера, который наконец тоже появляется в поле зрения.
— Не знаю, мужик. Привязался на районе. Может твоя? Там такая примета есть — если собака к тебе пришла, значит, ты ей нужен.
На курьере была футболка «Ницше был прав», что совершенно не вязалось с его примитивной китайской татуировкой, которая переводилась как «хрен знает что, но красиво». На таких нелепых деталях почему-то иногда строится новая жизнь.
Пес просто зашел следом за мной в квартиру. Обошел все комнаты, как опытный риелтор, придирчиво обнюхал углы, запрыгнул на диван и устроился в точности на том же месте, где любила сидеть Катя. Тут же вырубился. Не собака, а символ безразличия ко всем моим проблемам.
— Чья-то же ты, — говорю ему. — Хозяев найдем.
Пес открыл один глаз, посмотрел так, что я почувствовал себя деревней на фоне мегаполиса, и снова заснул.
Почему я назвал его Пирожком? Потому что в первый же день он, как истинный джентльмен, уничтожил все мои запасы пирожков с капустой из супермаркета. Один только запах остался. Пятикилограммовая собака сожрала пирожков на полтора своих веса, а потом еще смотрела с таким видом, будто это я лично виноват в том, что их было так мало.
Вопреки всей моей подавленности и усталости от жизни, я был вынужден гулять с ним. Каждый день. Иногда по три раза. Пирожок не признавал стандартных маршрутов. Это была собака-новатор, собака-экспериментатор. Он вел меня каждый день новой дорогой, как будто был местным экскурсоводом на четырех лапах.
Однажды он затащил меня в парк аттракционов. Я его чуть не придушил, потому что находиться в окружении счастливых семей с детьми — это примерно как стоять голым перед толпой бывших одноклассников. Задокументированное унижение, которое ещё и сам оплатил.
И именно там, у карусели с лошадками, я увидел её. Высокую рыжую девушку, которая ела сахарную вату с таким видом, словно это была квинтэссенция всех мировых наслаждений.
— Простите, а у вас там собака такая... уверенная в себе, — сказала она внезапно, заметив меня.
— Это не моя собака, а я не его хозяин, — быстро ответил я.
— О, то есть у вас равноправные отношения?
— Скорее, я его личный помощник.
Она засмеялась. Как умеют смеяться только люди, которые пережили достаточно боли, чтобы понимать ценность радости.
Через две недели я узнал, что Маша работает репродуктологом. Ироничное совпадение, учитывая мою предыдущую историю. Она слушала рассказ о Кате и наших попытках завести ребенка с профессиональным интересом, а потом вдруг сказала: — Знаешь, иногда дело просто в несовместимости. Физической, гормональной, энергетической — называй как хочешь. Два абсолютно здоровых человека могут быть полностью бесплодны вместе. И наоборот.
Через полгода мы съехались. Она спокойно приняла Пирожка, а он милостиво её пустил на свою территорию. Мы совпали во всём, начиная от любви к старым советским мультфильмам и заканчивая ненавистью к зеленому горошку.
Отношения, которые начинаются на руинах предыдущих, обычно пребывают в каком-то невнятном статусе.
— Ты думаешь, у нас любовь или страх одиночества? — спросила как-то Маша.
— У нас Пирожок, — сказал я. — И в этом, кажется, больше логики, чем во всем остальном.
Свадьбу мы не планировали. Просто в один прекрасный день Маша сказала: — Тест положительный.
— Какой тест? — тупо переспросил я.
— Стандартный. На беременность. Подтвердила анализами. УЗИ на следующей неделе.
И смотрит на меня так внимательно, как будто пытается выяснить, какой будет реакция.
— Ну ты же репродуктолог. Что делать?
— Жениться, болван.
И почему-то в тот момент я подумал, что да, это правильно, это то самое, наконец-то. Пирожок сидел в углу и смотрел с таким самодовольством, словно лично отвечал за процесс оплодотворения.
На УЗИ нам сообщили, что будет двойня. Две девочки. Маша плакала, я тоже — но мужественно, внутрь. Носить двойню оказалось нелегко — Маша то становилась огромной, то страдала от токсикоза, то ночами не могла уснуть из-за толкающихся внутри маленьких ножек. Но что удивительно — Пирожок словно всё понимал. Он перестал тащить её на длительные прогулки, стал намного спокойнее и постоянно лежал рядом с её животом, словно прислушивался к чему-то.
Когда родились Соня и Варя, я впервые увидел собаку в ступоре. Пирожок смотрел на двух крошечных существ, завернутых в одеяльца, и, казалось, не мог поверить, что они настоящие. Он обнюхивал их сначала очень осторожно, потом с большим энтузиазмом, и с тех пор взял на себя обязанности личного телохранителя.
Девочки росли похожими и на меня, и на Машу одновременно. У них были мамины рыжие волосы и мои карие глаза, её нос и мой упрямый подбородок. Они получили лучшее от каждого из нас, и это было каким-то невероятным чудом.
Однажды, когда девочкам было почти два, мы гуляли в парке. Пирожок, как обычно, ходил кругами вокруг нашей маленькой процессии, когда вдруг замер и уставился на приближающуюся пару.
Катя. С животом, явно на седьмом месяце беременности, и мужчиной, который, видимо, и был тем самым коллегой.
— Саша? Ты?
— Собственной персоной.
— Это… твои? — она с нескрываемым удивлением посмотрела на коляску с двумя рыжеволосыми малышками.
— Наши, — поправил я, глядя, как Маша подошла и стала рядом. — А это твой?
— Да, скоро родится. Мальчик, — Катя неуверенно провела рукой по животу.
Наступила неловкая пауза, в течение которой Катя смотрела на наших девочек с таким выражением, словно не могла поверить своим глазам. Как будто само их существование ломало какую-то её внутреннюю картину мира.
— Я рад за тебя, — сказал я наконец. — Правда.
И это действительно была правда, хотя ещё пару лет назад мне казалось, что счастье этой женщины без меня — это примерно как воздух для утопающего. Нечто абсолютно немыслимое.
Вечером, когда девочки уже спали, а мы с Машей сидели на кухне, я рассказал ей о реакции Кати.
— Знаешь, что самое забавное? — сказала Маша. — Она всё это время, наверное, верила, что проблема в тебе. Что не могла забеременеть из-за тебя.
— А может, дело было просто в совместимости, — повторил я её слова. — Физической, гормональной, энергетической...
Пирожок, который устроился между нами как мохнатая подушка, поднял голову и посмотрел сначала на Машу, потом на меня. В его человеческих глазах читалось что-то вроде: «Я пять лет пытаюсь внушить вам, тупым людям, что иногда надо просто найти правильного человека».
Иногда для счастья нам не хватает самой малости. Кому-то нужны философы, психотерапевты или лекции по саморазвитию. А мне нужно было, чтобы в моей жизни появилась лохматая дворняга. И это, пожалуй, первый раз, когда жизнь дала мне ровно то, что нужно.
После рождения девочек Пирожок стал ещё более заботливым. Он словно понимал, что теперь отвечает не только за меня, но и за всю семью. Когда Соне и Варе исполнилось три, и мы повели их в детский сад, Пирожок всю дорогу шел, гордо задрав голову, как будто лично их туда устраивал.
Теперь, когда я смотрю на своих дочерей, на Машу, на Пирожка, который уже немного поседел, но всё так же уверенно руководит домом, я думаю: как же хорошо, что всё сложилось именно так, как сломалось.