Всё началось с одного телефонного звонка. Светлана как раз разогревала обед — курицу с рисом, которую Дима любил, — когда он вошёл и сказал обречённым голосом: «Свет, меня сократили». Слова были как выстрел в тишине кухни. Она замерла с половником в руке, глядя на пар, поднимающийся над кастрюлей. Так закончилось их восьмилетняя счастливая жизнь. Где Дмитрий строил карьеру менеджера в солидной фирме, а она уют в их двухкомнатной квартире на восьмом этаже.
Дмитрий после увольнения как будто сдулся. Первый месяц он ещё пытался что-то искать, рассылал резюме, ходил на собеседования. Потом всё реже и реже. Он просиживал дни в кресле у окна, глядя в экран ноутбука, но не читая ничего. Депрессия — это громкое слово, но именно она поселилась в их квартире, тихая и серая. А счета приходили исправно. Особенно страшным был один — от банка. Ипотека.
Света восемь лет не работала. Последнее место — секретарь в небольшой конторе до замужества. Опыт устарел, да и она уже была не той молодой и энергичной девочкой. Света открыла сайты с вакансиями и поняла, что её мир — мир договоров, переговоров и разговоров с первыми лицами компании — для неё закрыт. Открытым был другой: кассиров, уборщиц, продавцов.
Через три недели, когда на счету оставались деньги только на следующий платёж по кредиту, она устроилась. В круглосуточный магазин в двух автобусных остановках от дома. Продавцом-кассиром. График был плавающий: два через два, ночные смены чередовались с утренними. Работа — монотонное пробивание товара, вечное «здравствуйте-спасибо-с-вас», конфликты с пьяными посетителями под вечер, холод от постоянно открывающейся двери. Руки от воды и антисептика покрылись красными пятнами. Но она платила по счетам.
Дом перестал быть домом. Она приходила под утро, с ногами, гудящими от долгого стояния, и падала в постель. Готовить перестала. В холодильнике появились пельмени, сосиски, готовые салаты в контейнерах. Пыль лежала на полках, вещи скапливались в углах. Она видела это, но её сил хватало ровно на то, чтобы дойти до кровати.
Дмитрий словно не замечал перемен. Он существовал в своей раковине молчания и обиды на мир. Пока однажды не приехала его мать, Валентина Петровна. Она приезжала редко, жила на другом конце города, и её визиты всегда были смотрами: чистоты, порядка, сытого благополучия сына.
Валентина Петровна обошла квартиру, и лицо её стало как у человека, зашедшего не в ту дверь.
— Что здесь происходит, Светлана? — спросила она, не здороваясь. — Дом — как после нашествия. Пыль. Беспорядок.
— Я работаю, Валентина Петровна. Ночные смены.
— Работаешь? — мать подняла бровь. — Ну и работа. А муж? А дом? Ты же жена. Его опора. Смотри на себя.
Светлана молча посмотрела в зеркало в прихожей. Отражение было чужим: опухшее лицо, синяки под глазами, которые не проходили даже после сна, волосы, собранные в небрежный хвост. Она набрала вес — от неправильной еды на бегу, от стресса, от недосыпа. Она и правда выглядела замученной.
С тех пор визиты Валентины Петровны участились. Она привозила домашние пирожки Дмитрию, жалела его, говорила тихо, но так, чтобы Светлана слышала: «Бедный мой, как ты тут живёшь. Холодильник пустой, горячего не видал. И зачем она пошла на эту унизительную работу? Как-то всё неправильно».
Дмитрий слушал, молча ел пирожки. Иногда бросал на Светлану взгляд — не то чтобы обвиняющий, а просто пустой. Будто она стала частью этого беспорядка, этой неустроенности, которая его окружала. Частью проблемы.
Перелом наступил, когда Дмитрий нашёл подработку. Небольшую, удалённую, помощь другу с какими-то отчётами. У него появились свои, пусть и маленькие, деньги. В нём словно что-то ожило. Не прежняя уверенность, а что-то другое — рост самоуважения, и зарождающееся чувство независимости. Голос матери звучал в нём теперь громче.
Жена вернулась с очередной ночи. Шесть утра, зимнее небо за окном было свинцовым. В квартире горел свет. Дмитрий стоял посередине гостиной, одетый, будто собирался куда-то. Лицо его было напряжённым, искажённым непривычной, заимствованной злостью.
— Где ты шлялась? — спросил он, не дав ей снять куртку.
— На работе, Дима. Ты же знаешь график.
— Работа! — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что её повело к стене. — Посмотри вокруг! Дом — конюшня! Мама вчера была, ей стыдно стало. Грязь, бардак. Ты вообще о чём-нибудь думаешь?
Она молчала, чувствуя, как подкашиваются ноги от усталости и этого внезапного удара.
— Я устаю, — просто сказала она.
— Все устают! — крикнул он. — Я не для того столько лет работал, чтобы приходить в такое! И смотреть на тебя такую… замученную и злую. Ты мне такая не нужна.
Он произнёс это чётко, будто зачитывал приговор. И добавил, уже тише, отвернувшись:
— Я ухожу к маме. Там порядок. И спокойствие. Покаты тут не разберешься со всем своим… хозяйством.
Он взял уже собранный рюкзак, стоявший у дивана. Значит, решил всё заранее. Под влиянием, под словами, под уговорами. Он прошёл мимо, не глядя. Дверь захлопнулась.
Тишина после его ухода была оглушительной. Светлана стояла посреди «конюшни», в которую вложила восемь лет жизни, и не чувствовала от усталости ничего. Пустота была полной и беззвучной.
Она не стала его останавливать. Не звонила. На следующий день уволилась с работы в магазине. Не потому что сломалась. Потому что она работала там для их общего будущего, которое рассыпалось в прах. К счастью, Света нашла другую — администратором в небольшой стоматологии. Днём, без ночных смен.
Она привела в порядок квартиру. Выбросила хлам. Продала часть вещей. Поставила живую герань на подоконник. Жила аскетично, тратя деньги только на самое необходимое и на ту самую ипотеку. Параллельно готовила документы для развода.
Иногда до неё доходили слухи через общих знакомых. Дмитрий так и не нашёл «достойной» работы. Жил у матери. Подрабатывал тем же. Валентина Петровна хвалилась, что наконец-то сын живёт в нужном месте.
Звонок раздался вечером. Незнакомый номер. Она подняла трубку.
— Свет? Это… Дима.
Голос был другой. Не уверенный, не громкий. А какой-то сдавленный.
— Здравствуй, — тихо сказала она.
— Свет, мне… мне нужна помощь. Маме плохо. Она сейчас в платной клинике, а у меня… — он запнулся. — Денег нет. Никаких. Одолжи, пожалуйста. Я всё верну. Как только…
Она слушала, глядя на свою герань, которая цвела ярко-алыми шапками.
— Где ты? — спросила она.
— Я… у тебя на районе. Могу подъехать.
Он стоял на лестничной площадке, похудевший, в потёртой куртке. Глаза бегали, не могли встретиться с её взглядом.
— Привет, — сказал он, пытаясь улыбнуться.
— Привет.
Он сделал шаг вперёд, ожидая, что она откроет дверь шире, пригласит войти. Но она не двинулась с места.
— Деньги… — начал он снова.
— У меня нет денег, которые я могу одолжить тебе, Дмитрий, — сказала она спокойно.
— Как нет? Я знаю, ты работаешь, ты одна…
— Да, я одна. И у меня есть своя квартира. И свои счета. Деньги, которые у меня есть нужны для оплаты сам знаешь чего.
Он смотрел на неё, и в его глазах появилось то самое недоумение, которое было у неё тогда, когда он уходил.
— Но мама… Это же срочно…
— Мне жаль, — сказала она. И это была правда. Жаль было ту женщину, что лежала в больнице. Жаль было и этого опустившегося мужчину перед ней. Но это была жалость на расстоянии. — Ты мне такой — безответственный и чужой — теперь не нужен.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возразить, попросить. Но слова застряли. Он увидел в её взгляде не злость, не месть. Видел ту самую ясную, холодную границу, которую сам когда-то провёл, уходя к «порядку и спокойствию».
— Прощай, Дима, — мягко сказала Светлана.
И закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал тихо и окончательно. Она повернулась, облокотившись спиной о деревянную панель, и вздохнула. В её маленькой, чистой, тёплой квартире пахло чаем и геранью. И больше ничем.
Ваш лайк — лучшая награда для меня. Читайте новый рассказ — Гражданский муж не хотел знакомить меня со своими родителями. Я приехала к ним сама и обомлела.