— Ты что, решил, что дача — это общежитие? — Алла бросила крышку от контейнера на стол так, что та подпрыгнула и улетела к раковине. — Или у нас теперь всё по подписке: сыр, колбаса, кефир — и каждый, кто мимо проходил, может нажать кнопку «попробовать бесплатно»?
Константин стоял посреди кухни в домашних штанах и футболке, с пустой упаковкой от сыра в руке. Вид у него был такой, будто он вот-вот скажет: «Это не я», — и покажет на кота, которого у них никогда не было.
— Алл, ты с утра уже на взводе, — выдохнул он осторожно. — Что опять?
— «Опять»? — она даже не повысила голос, но в этом спокойствии было что-то опасное. — У нас опять исчезла еда. У нас опять в шкафу стоит чужой растворимый кофе, который я терпеть не могу. И у нас опять в комнате пахнет табаком, хотя ты, между прочим, «давно бросил».
— Может, ты сама всё съела? — сказал он, явно пытаясь протолкнуть в мир шутку, которая родилась и умерла в одном и том же предложении.
Алла посмотрела на него так, что даже чайник, кажется, застыл и перестал щёлкать.
— То есть ты хочешь сказать, что я ночью встала, устроила себе фестиваль гастрономии, выпила весь кефир, порезала колбасу, закусила сыром, и утром торжественно забыла об этом? Прекрасно. Осталось только придумать, зачем я ещё и выкурила сигарету на крыльце, пока любовалась луной.
— Да ладно, — Константин поднял ладони, как будто её слова можно было поймать и аккуратно положить обратно на полку. — Какие сигареты?
Алла молча пошла в гостиную, и он пошёл за ней, уже понимая: это не обычная их ссора «почему ты не вынес мусор» и «почему ты ставишь кружку не туда». Это другое.
В гостиной на столике действительно стояла пепельница. Алла наклонилась и, не прикасаясь пальцами, повернула её к нему, как улику в криминальной хронике.
— Смотри.
Три окурка. Один так придавлен об край, будто человек торопился. И рядом — крышка от пива, которую они точно не покупали. Константин на секунду задержал дыхание.
— Это… не наши.
— Поздравляю, — сказала Алла. — До тебя дошло. А теперь следующий вопрос: кто был в нашем доме?
Он прошёл к окну, отдёрнул занавеску. Под яблоней валялась банка, чуть дальше — белая бумажка от пачки сигарет. Алла вышла на крыльцо, подняла банку двумя пальцами, будто она была липкой не от напитка, а от чужого присутствия.
— И вот это тоже «само завелось», да? — спросила она.
Константин подошёл к дорожке у калитки, присел, провёл ладонью по влажной земле.
— Следы… крупные. И не один человек ходил.
Алла почувствовала, как внутри поднимается холодная волна: не страх — злость. Их дача была не просто домиком в пригороде. Это было место, где у них получалось не дерзить друг другу, а дышать. Где город с его вечной спешкой и бесконечными сообщениями оставался где-то там, за трассой и рекламными щитами. Здесь они были хозяевами. А теперь — нет.
— Костя, — сказала Алла тихо. — У меня ощущение, будто кто-то залез в наш шкаф с бельём и оставил там свой запах.
Он поморщился.
— Ты преувеличиваешь.
— Я? — Алла резко повернулась. — Тогда объясни мне, почему у нас в спальне постель заправлена не так, как мы это делаем. Почему полотенце в ванной висит не на своём месте. Почему в мусорном ведре чужие бутылки. И почему… — она сделала паузу, — у нас пропал запасной ключ.
Константин замер.
— Что значит «пропал»?
— Значит, его нет там, где он лежал. Не уходи от вопроса.
Он почесал затылок — жест, который выдавал его сильнее любых слов.
— Может… мама брала? — сказал он наконец.
Алла медленно выдохнула.
— Твоя мама? А она что, предупреждала? Писала? Звонила?
— Нет… — он сказал это и тут же добавил: — Но она же… она привыкла. Ей кажется, что это тоже её.
Алла усмехнулась. Сухо, без радости.
— «Кажется». Отличное слово. Особенно когда речь про чужих людей на нашей кухне.
Они молчали почти до вечера. Константин таскал что-то во дворе, делая вид, что занят важнейшим мужским делом — «поправить то, что и так держится». Алла перемывала посуду и ловила себя на том, что трет стакан особенно яростно, словно сотрёт не жир, а чужое наглое «мне можно».
Когда стемнело, телефон Константина зазвонил. На экране — «Мама».
Алла подняла голову. Он ответил.
— Мам, привет. Скажи честно: ты была на даче?
На том конце — слишком бодрый голос, словно заранее приготовленный.
— Ой, Костик, ну что за вопросы! Нет, конечно. Я дома. У меня дел полно.
— Каких дел? — Константин говорил ровно, но в этой ровности слышалась натяжка.
— Да бытовых. Ты же знаешь… — там быстро сменили тему. — А вы как? Отдыхаете? Аллочка не ворчит?
Алла сжала губы.
— Мам, — Константин чуть понизил голос, — у нас в доме были чужие. Мы нашли окурки, бутылки. И запасной ключ исчез.
Пауза. Короткая. Слишком короткая для искреннего удивления.
— Господи, — засмеялась Тамара Васильевна высоким смехом. — Ну вы и придумали! Может, соседские ребята залезли. Или вы сами куда-то положили и забыли.
Алла, не выдержав, наклонилась к телефону:
— Тамара Васильевна, в нашем доме не «сами залезли». В наш дом можно попасть только с ключом.
Свекровь мгновенно стала холоднее.
— Алла, не надо драматизировать. Вы всегда любили делать трагедию из мелочи.
— Это не мелочь, — Константин сжал телефон так, что побелели пальцы. — Я завтра приеду. И ты тоже приедешь. С ключами. И без спектаклей.
— Костя! — вспыхнула мать. — Ты со мной так не разговаривай!
— А как мне говорить, мам? — он впервые сорвался. — Как с человеком, который не понимает слова «чужое»?
Свекровь шипнула что-то про неблагодарность и сбросила звонок.
Алла смотрела на мужа, и ей вдруг стало очень ясно: это только начало. Не бытовая сцена — трещина, которая может пойти дальше и глубже.
У Тамары Васильевны была квартира на окраине — типовая, с ковриком у двери и вечной пахучей смесью: стиральный порошок, кофе и духи «на выход». Она встретила их в халате, будто они пришли не выяснять отношения, а пить чай.
— Ну? — спросила она. — С чем явились?
Константин сел напротив, не снимая куртки.
— Мама, хватит играть. Ты брала ключ?
Тамара Васильевна подняла брови.
— Брала. И что?
Алла вздрогнула — от того, как буднично это сказано. Как будто речь о ложке сахара.
— Ты была на даче? — спросил Константин.
— Была, — пожала плечами мать. — Я там тоже всё делала, между прочим. Я вам не чужая.
— Там были чужие люди, — сказала Алла. — Кто?
Свекровь покрутила в пальцах пояс халата, словно выбирала правильную интонацию.
— Людмила Семёновна попросила. Племянник у неё приехал. Снимать дорого. Я и подумала: чего вы носом крутите? Дом пустует. Пусть переночует.
— Переночует? — Алла даже рассмеялась от бессилия. — Он там не просто «переночевал». Он там жил. Пользовался нашей посудой. Оставил мусор. И не один!
— Алла, — свекровь сразу перешла в тон «я старше, я знаю». — Ты всегда была нервная. Если дом пустует, почему не помочь? Вы молодые, вам что стоит? А людям — поддержка.
Константин наклонился вперёд.
— Мама. Ты понимаешь разницу между «помочь» и пустить чужого мужчину в дом сына без спроса?
— Ой, да что вы зацепились! — отмахнулась она. — Мужчина, не мужчина… Люди приличные. Даже траву подстригли.
Алла сдержалась, но голос у неё стал резче.
— А если бы они решили, что прилично — вынести наш инструмент? Или сломать что-то? Или… — она сделала паузу, — привести ещё кого-то?
— Ты мне тут не рисуй ужасы, — свекровь подняла подбородок. — Ты просто хочешь, чтобы было «как ты сказала». Ты всегда так: если не по твоему — значит катастрофа.
Константин медленно встал.
— Нет, мама. Катастрофа — это когда ты врёшь нам в лицо.
— Я не врала! — вспыхнула она. — Я не хотела, чтобы вы скандал устроили!
— А теперь будет не скандал, — тихо сказал Константин. — Теперь будет порядок. Ключи отдавай.
Свекровь вытащила связку из ящика — демонстративно громко, как будто это символ её власти.
— Держи. Только потом не прибегай, когда тебе помощь понадобится.
Алла взяла ключи и почувствовала, что они почему-то тяжёлые. Не металлом — смыслом.
Вернувшись на дачу, они первым делом решили менять замок. Константин ругался на мастера по телефону, Алла рылась в шкафу, проверяя, не исчезло ли что-то ещё. И тут пришло сообщение от соседа дяди Миши — того самого, который всегда всё видит, всё знает и при этом делает вид, что «не лезет».
«Костя, ты только не психуй. Там не один парень был. Ещё один приезжал, высокий, в спортивной куртке. Машина у калитки стояла чужая. Я думал, вы сдаёте на выходные, теперь многие так делают».
Алла прочитала и медленно опустила телефон.
— Значит, их было больше, — сказала она. — И твоя мама даже не в курсе, кому она пообещала.
Константин коротко выдохнул.
— Она не хочет быть в курсе. Ей важнее выглядеть святой перед подружками.
И как назло, в тот же вечер всплыла «святость» в общем чате посёлка — «СНТ Берёзка». Алла туда не писала, но читала: работа научила её, что иногда молчание — это полезная разведка.
Тамара Васильевна, конечно, не писала напрямую. Писала Людмила Семёновна — бодро, с восклицаниями:
«Дорогие соседи! Представляете, молодёжь совсем стыд потеряла! Старших не уважает! Женщина хотела помочь людям, а её теперь позорят!»
Алла читала и чувствовала, как внутри всё скручивается в тугой узел: их уже сделали виноватыми. Как обычно бывает: кто громче — тот и прав.
— Ты видел чат? — спросила она мужа.
— Вижу, — буркнул Константин. — Хочешь, я туда напишу?
— Не надо. — Алла качнула головой. — Там не разговор, там базар. Но знаешь, что самое гадкое? Они все обсуждают, как будто речь про чужих. А мы — живые. У нас дом. У нас вещи. У нас… — она запнулась, — у нас доверие, которое, оказывается, можно раздавать знакомым «на пару дней».
Константин сел на ступеньки крыльца, закурил — впервые за год. Алла смотрела на этот дым и думала: вот она, настоящая цена «помощи людям».
— Я сам виноват, — сказал он вдруг.
— В чём? — Алла напряглась.
— Я… — он помедлил. — Я дал маме запасной ключ ещё весной. Ну, чтобы она могла приехать, полить, если мы задержимся. Я не думал, что она…
Алла молчала. Потом очень спокойно произнесла:
— То есть ты дал ей право входить в наш дом без нашего присутствия. И не сказал мне.
— Я не скрывал! Просто… не обсуждал. Это же мама.
Алла усмехнулась — опять сухо.
— «Не обсуждал» — это и есть скрывал, Костя. Не надо красивых слов.
Он поднял на неё глаза, и в них было то, что обычно бывает у человека, который вдруг понял: в его «семейной норме» трещины были давно, просто он их заклеивал привычкой.
На третий день после смены замка они приехали поздно, уже в сумерках. Снег ещё не лёг, но воздух был сырой, тяжёлый. Алла вышла из машины и сразу увидела фигуру у калитки.
Высокий мужчина, лысоватый, в тёмной куртке, руки в карманах. Стоял спокойно, будто ждал маршрутку. Только взгляд был слишком прямой.
— Добрый вечер, — сказал он, когда Константин подошёл ближе. — Мне нужна Тамара Васильевна.
Константин остановился в двух шагах.
— А вы кто?
Мужчина чуть наклонил голову.
— Знакомый. Она сказала, что можно остановиться тут на пару дней. Я без шума. Мне главное — переночевать.
Алла почувствовала, как у неё холодеют ладони. Не от страха — от осознания: это уже вышло из уровня «подружки с грибами».
— Здесь никто не остановится, — сказала Алла чётко. — Это частный дом. Тамара Васильевна здесь не хозяйка.
Мужчина посмотрел на неё внимательно, как будто отмечал в голове: «ага, значит вот кто решает».
— Я понял, — сказал он ровно. — Тогда передайте Тамаре Васильевне: обещания — это не воздух. Люди на них рассчитывают.
— А она пусть рассчитывает, что мы тоже умеем считать, — отрезал Константин. — И пусть больше не раздаёт то, что ей не принадлежит.
Мужчина пожал плечами и ушёл, не ускоряя шаг. Вот это и было особенно неприятно: не угроза, не крик — а спокойствие человека, который привык получать то, что ему пообещали.
Алла стояла, пока он не исчез за поворотом, и только потом сказала:
— Костя… твоя мама кому-то что-то пообещала. И это уже не «пара ночей».
Константин молчал, а потом глухо произнёс:
— Завтра едем к ней. И разговариваем так, чтобы до неё дошло.
Тамара Васильевна встретила их уже не в халате — надела «приличное», будто готовилась к суду, где она одновременно и обвиняемая, и адвокат.
— Ну что ещё? — спросила она. — Не наигрались?
Константин положил на стол телефон и открыл сообщение.
— К тебе приходил человек. Сказал, что ты обещала ему дачу.
Свекровь моргнула.
— Какой человек?
— Высокий. Лысоватый. Говорил спокойно. И это было хуже любого крика, — вмешалась Алла. — Можете не изображать удивление. Вы кому что обещали?
Тамара Васильевна вдруг села. Не театрально — по-настоящему. И, как ни странно, стала старше на глазах.
— Я… — начала она и замолчала.
Константин не повышал голос. Он говорил тихо, и от этого становилось страшнее.
— Мама. Ты взяла у кого-то деньги?
Алла увидела, как у свекрови дрогнули губы.
— Немного, — сказала та наконец. — Не делай из этого преступление. Мне нужно было закрыть… вопросы. Вы же мне помогать не спешите.
Алла резко выдохнула.
— Мы каждый месяц переводим вам деньги, Тамара Васильевна.
— Переводите, — огрызнулась она. — А цены вы видели? А то, что мне хочется не просить, а самой? Я хотела как лучше.
Константин медленно сел напротив.
— Как лучше — это спросить у нас, а не устраивать тайную аренду.
— Да не аренда! — вспыхнула она. — Я не собиралась на этом наживаться!
Алла наклонилась вперёд.
— Тогда почему вы молчали? Почему врали по телефону? Почему вы выставили нас в чате монстрами, а сами… — она осеклась, подбирая слово, — торговали нашим домом?
Тамара Васильевна подняла руки, словно отбивалась от обвинений.
— Я не торговала! Я просто… я просто хотела остаться нужной. Вы же на дачу приезжаете — как гости. А я там всё тянула. Мне казалось, я имею право.
Константин посмотрел на мать так, как смотрят на человека, который перестал быть непогрешимым.
— Право — это не «кажется». Право — это договорённость. Ты не договорилась. Ты решила за нас.
Свекровь выпрямилась, и в ней снова проснулась привычная уверенность.
— Значит, лишаете меня дачи? — спросила она с вызовом. — Лишаете меня моих грядок, моих цветов? Ладно. Только потом не плачьте, что у вас в семье холодно.
Алла встала.
— У нас в семье холодно не от того, что кто-то не полол грядки. А от того, что ложь у вас стала способом разговаривать.
Тамара Васильевна вспыхнула:
— Ах вот как! Я, значит, лгунья? А ты кто? Ты пришла в семью и сразу всё по полочкам разложила. «Моё», «не трогать», «не заходить». Ты думаешь, семья — это инструкции на холодильнике?
Алла улыбнулась — и в этой улыбке было больше злости, чем смеха.
— Нет. Семья — это когда ты не приводишь чужих людей в дом сына, а потом не делаешь вид, что это «мелочь». Семья — это когда ты не берёшь деньги за обещания, которые не можешь выполнить.
Константин поднялся.
— Деньги вернёшь. Сегодня. Я сам отвезу.
Свекровь дёрнулась:
— Ты меня унижаешь!
— Нет, мама, — сказал он устало. — Ты сама себя унизила. А мы просто убираем последствия.
Они поставили новый замок. Потом ещё один — на калитку. Константин повесил камеру, которую давно собирался купить «когда-нибудь». Алла впервые за много лет записала себе на листок и приклеила на холодильник не «купить молоко», а короткое: «не отдавать ключи никому».
Свекровь перестала звонить на неделю. Потом позвонила, как ни в чём не бывало.
— Костя, — сказала она ровно. — Мне надо забрать инструменты. Там моя сумка.
Алла сидела рядом и слышала, как муж делает паузу — ту самую, когда он решает, кем он будет сейчас: сыном или мужем.
— Приезжай в субботу, — сказал он. — Мы будем дома. Заберёшь при нас.
— При вас? — возмутилась она. — Вы мне теперь не доверяете?
Константин тихо ответил:
— Да.
Алла закрыла глаза. От этого короткого «да» внутри стало одновременно больно и спокойно. Больно — потому что с матерью так не хочется. Спокойно — потому что наконец-то это сказано вслух.
В субботу Тамара Васильевна приехала. Забрала сумку молча, не глядя на Аллу. Потом, уже у калитки, обернулась:
— Ты довольна?
Алла не стала играть в благородство.
— Нет, — сказала она. — Я устала.
Свекровь фыркнула и ушла к машине.
Константин стоял рядом, смотрел ей вслед и будто впервые видел, что эта женщина — не только «мама», но и человек со своими слабостями, амбициями, обидой и привычкой брать чужое под видом заботы.
Алла вернулась в дом, поставила чайник, достала две чашки и вдруг поймала себя на мысли: их дача снова стала их. Не потому, что замок новый и забор выше. А потому, что они впервые за долгое время выбрали друг друга — не на словах, а на деле.
И всё равно вечером, когда за окном темнело, Алла прислушивалась: не скрипнет ли доска на крыльце. Не мелькнёт ли у калитки чья-то тень. Не появится ли снова чувство, что кто-то считает их дом удобным местом для чужих договорённостей.
Константин подошёл сзади, положил руки ей на плечи.
— Будем жить, — сказал он тихо. — Только теперь — по-взрослому.
Алла усмехнулась:
— Это ты сейчас красиво сказал. А завтра твоя мама снова напишет в чате, что я «отбила сына».
— Пусть пишет, — ответил он. — Главное, чтобы она больше не раздавала ключи, как конфеты у подъезда.
Алла повернулась к нему:
— Смешно тебе.
— Нет, — честно сказал он. — Мне неприятно. Но я выбираю неприятную правду вместо удобной лжи.
Она кивнула. И подумала: самое тяжёлое в этой истории — не чужие окурки и не пропавший сыр. Самое тяжёлое — признать, что родной человек может быть не союзником, а источником хаоса. Не потому, что «плохой», а потому что привык жить так, будто всё вокруг — её территория.
Алла выключила свет на кухне, проверила замок и, уже уходя в спальню, бросила через плечо:
— Если что, я буду первой, кто услышит. У меня теперь слух не на музыку — на шаги.
Константин усмехнулся, но улыбка у него вышла усталая.
— Договорились.
И это «договорились» в их доме прозвучало важнее любых обещаний, которые кто-то когда-то раздавал без спроса.