На сороковой день после похорон в квартире собралось человек пятнадцать. Соседки, бывшие коллеги мужа — все говорили правильные слова, вспоминали Валерия. Но Ольга смотрела не на гостей, а на двоих людей в углу.
Стас и Катя. Дети мужа от первого брака.
На похороны не успели — были очень заняты. Стас что-то считал в телефоне, а Катя брезгливо ковыряла вилкой салат и периодически доставала зеркальце.
Ольге пятьдесят два. Последние два года она провела у постели мужа. Познакомились они четырнадцать лет назад, на работе. Валерий тогда был разведён уже пять лет, дети жили с матерью, он их видел по выходным. Ольга сама после неудачного брака осталась одна, детей не было. Сошлись как-то легко, без драм. Через два года расписались.
Дети мужа её сразу невзлюбили.
Особенно Катя — ей тогда пятнадцать было. Смотрела волчонком, на все попытки сблизиться отвечала молчанием или грубостью. Стас держался ровнее, но тоже на контакт не шёл. Валера расстраивался, уговаривал — толку было мало.
Потом дети выросли, разъехались. Стас в Москву подался, открыл какое-то агентство, толком никто не понял какое. Катя — туда же, за красивой жизнью. Приезжали редко, звонили ещё реже.
А два года назад Валеру скрутило. Врачи сказали — не встанет. Но Ольга не сдавалась. Массаж, гимнастика, кормление с ложечки. Ночами не спала, чтобы вовремя переворачивать. Днём — процедуры, уколы, обработка пролежней.
Катя встала, прошлась по комнате, остановилась у серванта. Разглядывала хрусталь, картину, люстру.
Прицеливается, подумала Ольга.
— Оля, присядь, отдохни, — сказала соседка Тамара. — Ты же два года за Валерой ухаживала, себя не жалела. Каждый день уколы, процедуры. Святая женщина просто.
Катя при этих словах поморщилась, будто лимон надкусила.
Гости разошлись к восьми. Ольга начала убирать со стола, но Стас её остановил.
— Ольга Сергеевна, присядьте. Нам поговорить надо.
Она села. Катя устроилась рядом с братом. Двадцать девять лет, маникюр идеальный, губы надутые. Ольга помнила её пятнадцатилетней, с косичками. Смотрела тогда на мачеху с такой ненавистью, что у Ольги руки холодели.
Сейчас смотрела так же.
— Мы с юристом посоветовались, — начал Стас. У Валеры глаза были добрые, тёплые. У сына — какие-то пустые, как у рыбы на прилавке. — Папы нет, квартира трёхкомнатная, в центре. Мы наследники первой очереди.
— А я?
— Вам тоже что-то полагается, какая-то доля. Но предлагаем по-хорошему: пятьсот тысяч отступных, завтра выписываетесь. У нас покупатель есть.
Ольга не ответила. Двенадцать лет брака. Два года бессонных ночей. И пятьсот тысяч.
— Но Валера говорил, что всё мне останется.
Катя фыркнула.
— Папа болел, он много чего говорил. Вы вообще кто тут? Сиделка, которую папа приютил. Скажите спасибо, что деньги предлагаем. А через суд вообще ничего не получите.
Ольга вышла на кухню. Руки тряслись — но не от страха. От злости, которая копилась двенадцать лет.
Она столько лет терпела этих двоих.
Стас появлялся раз в год, на пять минут, с дежурным тортом. Катя звонила, только когда нужны были деньги. Валера переводил им регулярно, хотя оба давно взрослые. И ни разу — ни разу — не услышал от них нормального «спасибо».
Три года назад Катя попросила триста тысяч на какой-то бизнес-проект. Что за проект — так и не объяснила толком. Валера перевёл, не задумываясь. Через месяц проект развалился. Деньги никто не вернул. И даже не извинилась, приняла как должное.
Стас был не лучше. Постоянно какие-то стартапы, инвестиции, схемы. Отец регулярно подкидывал — то на развитие, то на рекламу, то просто так. А когда Валера заболел, сын приехал один раз, посидел полчаса у кровати и уехал. Сказал — дела срочные.
Какие дела могут быть срочнее умирающего отца, Ольга так и не поняла.
Из комнаты доносились голоса.
— Слушай, тут неплохой ремонт, — говорила Катя. — Только мебель старомодная, надо выкинуть.
— И обои переклеить. Эти в цветочек — прошлый век.
— А запах чувствуешь? Лекарствами пахнет. И старостью какой-то. Надо клининг вызвать, всё продезинфицировать.
Ольга стиснула зубы.
Двенадцать лет она тут хозяйничала. Обои эти сама выбирала, с Валерой вместе. А запах — от специальных кремов, чтобы у мужа пролежней не было. Она этим кремом его каждые четыре часа мазала, и ночью тоже.
— Ольга Сергеевна! — крикнул Стас. — Сделайте нам кофе.
Кофе им. В её доме. После всего.
Принесла две чашки. Дети уже на диване расположились — по-хозяйски, вольготно, словно им тут всё принадлежит.
— Если стену снести между кухней и гостиной, получится студия, — рассуждала Катя. — Сейчас все так делают. Модно.
— Лучше просто продать, — возразил Стас. — Тут центр, метро рядом. Миллионов за двенадцать уйдёт, не меньше.
Они даже не смотрели в её сторону. Будто она — часть мебели. Той самой, которую «надо выкинуть».
Катя вдруг подошла к комоду. Открыла шкатулку, начала перебирать украшения.
— Ой, смотри! Мамины серьги. Помнишь, бабушка их носила?
— Какие мамины? — не поняла Ольга.
— Вот эти, с камушками. Фамильные. Папа их у мамы забрал, когда разводились, а тебе отдал. Снимай давай, это наше родовое.
— Это серьги моей мамы. Она мне их на тридцатилетие подарила. За десять лет до знакомства с вашим отцом.
— Ой, не выдумывай.
— Катя, положи на место.
— А то что? Полицию вызовешь? Ты тут никто, понимаешь? Приживалка. Завтра выселим тебя, и всё. Так что помалкивай.
Стас даже не вмешался. Сидел, смотрел в телефон.
Утром приехал нотариус. Борис Аркадьевич, солидный мужчина лет шестидесяти, с кожаным портфелем. Знал семью давно.
— Примите соболезнования, Ольга Сергеевна. Валерий Николаевич был достойным человеком.
Стас и Катя уже за столом сидели. С ними молодой юрист в модных очках — наняли для подстраховки.
— Давайте к делу, — потёр руки Стас. — Формальности уладим и разбежимся. У меня самолёт вечером.
Нотариус достал папку. Снял очки, протёр, надел обратно. Откашлялся.
— Итак. Вы, безусловно, наследники первой очереди. Как и Ольга Сергеевна, супруга. Вот перечень наследственной массы.
Положил лист на стол.
Стас схватил первым. Пробежал глазами. Лицо вытянулось.
— Что за ерунда? Тут написано: автомобиль «Волга» две тысячи пятого года выпуска, гараж в аварийном состоянии, задолженность по кредитной карте — один миллион восемьсот тысяч рублей.
— Всё верно.
— А квартира? Дача? — подскочила Катя.
— Не принадлежали вашему отцу.
— Как это? Он тут всю жизнь прожил!
— Квартира является собственностью Ольги Сергеевны с две тысячи четырнадцатого года. Договор купли-продажи, зарегистрирован в установленном порядке.
Молодой юрист выхватил документы, начал лихорадочно листать.
— Ошибка, — процедил Стас. — Или подделка. Она его заставила подписать, пока болел. Недееспособный был.
— Десять лет назад, — терпеливо повторил нотариус. — Ваш отец тогда был абсолютно здоров и дееспособен.
Ольга смотрела на их лица. На то, как сползает с них самоуверенность.
— Я объясню. Десять лет назад у вашего отца были серьёзные проблемы. Он влез в долги. Бизнес развалился. Кредиторы грозили забрать всё: квартиру, дачу, машину, гараж.
— Неправда, — выдавила Катя. — Папа был успешный. У него всегда деньги были.
— Папа был игроман, Катюша. Проиграл почти всё. Ты не знала, потому что тебе было всё равно. На его юбилей не приехала в тот год, помнишь? Срочно в Турцию надо было, путёвка горела.
Катя открыла рот. И закрыла.
— Чтобы спасти имущество от взыскания, Валера переоформил всё на меня. Я продала родительский дом в Калуге — единственное, что от мамы осталось, — и выплатила его долги. Три миллиона двести тысяч. Вот договор купли-продажи квартиры. Вот документы на дачу — подарена мне пять лет назад, дарственная оформлена по всем правилам. Вот документы на машину — тоже зарегистрирована на меня.
— Машина? — переспросил Стас. — Та, что во дворе?
— Та самая. Ключи верни. Я видела, как ты её вчера забирал. Уголовный кодекс это угоном называет, статья сто шестьдесят шестая.
Стас побледнел. Достал ключи, положил на стол.
— Это необходимо проверить, — вмешался молодой юрист, стараясь говорить уверенно. — Возможно, сделки совершены под давлением или с нарушением процедуры.
— Проверяйте. Борис Аркадьевич лично сопровождал все сделки.
— Подтверждаю, — кивнул нотариус. — Валерий Николаевич находился в здравом уме и твёрдой памяти. Действовал добровольно, без какого-либо принуждения. Сам просил помочь с оформлением. И просил не сообщать детям. Цитирую: «Чтобы не расстраивались раньше времени».
— Не расстраивались? — Катя нервно рассмеялась. — Это мы сейчас расстраиваемся! Он нас обманул! Собственных детей!
— Он вас содержал, — поправила Ольга. — Все эти годы. Ты, Катя, получала по пятьдесят тысяч в месяц. Это мои деньги — я их зарабатывала. Твоя машина в Москве — куплена на мои деньги. Твоя, Стас, квартира в ипотеку — первоначальный взнос в два миллиона, это тоже мои деньги.
— Ложь.
— Выписку из банка показать? Валера был генеральным директором в моей фирме, на окладе. Всё, что зарабатывал — до копейки — вам отправлял. А жили мы с ним на мои доходы. Я учредитель, мне и прибыль.
Стас встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел во двор.
— Ладно, допустим. Но папа же имел в виду, что это общее. Семейное. На всех.
— Семейное, — повторила Ольга. Слово царапнуло, как наждак. — Знаешь, Стас, Валера за месяц до смерти попросил Бориса Аркадьевича составить завещание. Хотел официально всё мне оставить, чтобы потом вы не судились и не оспаривали. Он боялся. Боялся, что вы меня на улицу выкинете. Как в воду глядел.
Нотариус кивнул.
— Подтверждаю. Валерий Николаевич очень переживал за супругу. Говорил: «Знаю я своих, Оле житья не дадут».
— Забавно слышать про заботу от человека, который за два года болезни отца приезжал три раза. Первый раз — на полчаса, коробку конфет передал и убежал. Второй — на пороге постоял пять минут, в квартиру не зашёл. Третий — на похороны. И то опоздал.
— У меня работа, — буркнул Стас.
— У всех работа. Я тоже работала — удалённо, по ночам. Потому что днём за твоим отцом ухаживала. А ты, Катя, вообще ни разу не приехала. За два года. Даже не позвонила нормально — так, эсэмэски дежурные.
— У меня своя жизнь.
— Вот и живи дальше. Без моей квартиры и моей дачи.
— Олечка, — вдруг заговорила Катя совсем другим голосом, мягким, медовым. — Мы же не так имели в виду. Мы семья всё-таки. Погорячились вчера, наговорили лишнего. Столько стресса, папа умер... Давай договоримся по-родственному, а?
Ольга посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вчера ты предлагала пятьсот тысяч и убираться. Говорила, что я — никто. Приживалка. Серьги моей матери требовала снять. Кофе заставляла подавать. Дизайн квартиры обсуждала, пока я на кухне слёзы глотала.
— Я не знала...
— Теперь знаешь. У вас час на сборы.
— Это несправедливо, — подал голос Стас. Голос дрогнул. — Мы — дети. Родные дети. Папа бы не одобрил, что ты нас выгоняешь.
— Папа просил об одном: заботиться о вас, пока он жив. Я обещала. Двенадцать лет выполняла. Папы больше нет — обещание закончилось.
Борис Аркадьевич встал, застегнул портфель.
— Если возникнут вопросы по оформлению — звоните. Что касается долгов: наследники вправе либо принять наследство вместе с долговыми обязательствами, либо оформить отказ.
— Мы ещё и долги платить должны? — не поверила Катя.
— Если примете наследство — да. Автомобиль «Волга» и гараж покроют часть задолженности при реализации. Остальное — примерно миллион триста — придётся погасить из собственных средств.
— А если откажемся?
— Тогда не получите ничего, но и платить не обязаны.
Молодой юрист что-то быстро шептал Стасу на ухо. Тот слушал, кривился.
— Откажемся, — сказал наконец. — От такого наследства только дураки не отказываются.
— Разумное решение, — кивнул нотариус и направился к выходу.
Юрист тоже засобирался. На пороге задержался, повернулся к Стасу.
— Мой гонорар. Договаривались на двадцать тысяч.
— Какой гонорар? Ты же ничего не сделал, — огрызнулся Стас. — Мы думали, тут квартира, дача. А оказалось — долги и рухлядь.
— Я консультировал. Изучал документы. Не моя вина, что ситуация оказалась... иной.
— Вот именно, что иной. Значит, консультация была некачественной. Не угадал — не получишь.
Юрист хотел возразить, но махнул рукой и ушёл без денег.
Ольга наблюдала молча. Яблочко от яблони, как говорится.
Катя подошла к комоду. Аккуратно положила серьги на место. Стас бросил ключи от машины рядом.
— Ненавидишь нас? — спросила Катя тихо.
Ольга задумалась. Честно задумалась.
— Нет. Просто устала. Устала притворяться, что мы семья.
— Больше не увидимся?
— Не знаю. Телефон мой не изменился. Но насчёт квартиры — не передумаю. Даже не проси.
Катя пошла собирать вещи. Стас остался сидеть.
— Зачем отец всё на тебя записал? — спросил глухо. — Мы же дети. Кровь.
— Потому что доверял. Потому что я не бросила его, когда проблемы начались. Другая бы ушла — от игромана, от должника. А я осталась. Дом продала, долги закрыла. И потом, когда заболел, — тоже осталась. Потому что любила.
— А нас он не любил, значит?
Ольга села напротив. Тридцать лет ему, а сейчас выглядел как обиженный мальчишка, у которого отняли игрушку.
— Очень любил. Ты не представляешь, как любил. Расстраивался, когда не приезжали. Ждал звонка на день рождения. Всё вам прощал — и равнодушие, и грубость, и то, что деньги только просили, а спасибо не говорили. И про наследство думал вам оставить, честно. Но заболел, увидел, что вам всё равно, — и передумал. Не я его уговорила. Сам решил.
— Нам не всё равно.
— Стас, ты за два года приезжал три раза. Три раза за семьсот тридцать дней. И то — потому что я звонила. Просила. Умоляла иногда. Катя — вообще ни разу. Ни разу, понимаешь? Папа твой каждый день спрашивал: «Дети не звонили?» Я врала. Говорила, что звонили, что привет передавали, что скоро приедут. Врала, чтобы ему не так больно было.
Стас отвёл глаза.
— Он до последнего надеялся, что вы приедете. Не за наследством — просто так. Поговорить, посидеть рядом, руку подержать. Не дождался.
Через час они ушли. Такси, чемоданы, хлопнувшая дверь. Не попрощались.
Ольга стояла у окна, смотрела, как машина выруливает со двора. Как скрывается за поворотом.
Потом прошлась по квартире. Грязные чашки на столе, скомканные салфетки, мокрое полотенце на полу в ванной. В ванной же Катя забыла крем для лица — дорогой, судя по баночке, с каким-то французским названием.
Ольга взяла его двумя пальцами и выбросила в мусорное ведро.
Достала телефон, набрала номер.
— Добрый день. Мне нужна генеральная уборка, трёхкомнатная квартира. Да, сегодня, если возможно. Сколько? Хорошо, присылайте.
Положила телефон на стол. Подошла к окну, распахнула настежь.
В квартиру хлынул свежий осенний воздух.
От Кати остался приторный запах духов — сладких, навязчивых, с претензией на роскошь. Пусть выветрится.
Ольга села на диван. Посмотрела на фотографию Валеры на комоде. Снимок лет десять назад — ещё молодой, весёлый, с хитрым прищуром. До всех этих проблем, до болезни, до всего.
— Ну вот и всё, Валер, — сказала негромко. — Обещание выполнила. Заботилась о твоих детях, пока ты был жив. Теперь о себе позабочусь. Ты бы одобрил, я знаю.
Помолчала. Провела пальцем по рамке.
— Скучаю.
Встала, пошла на кухню. Надо поесть нормально — за эти дни толком не ела. Завтра на работу, хватит дома сидеть. Через неделю на дачу — яблоки, наверное, уже осыпались, надо собрать, что осталось. Позвонить соседке, узнать, как там.
Жизнь продолжалась.
Хочешь того или нет.