Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Московский кинотеатр. На экране – «Москва слезам не верит».
Леонид Харитонов сидел в тёмном зале и смотрел, как героиня Ирины Муравьёвой – молодая, счастливая, влюблённая – идёт по улице со своим кавалером. Вдруг она останавливается и показывает на афишу:
– Ой, Харитонов!
Зал засмеялся. Кто-то захлопал. Харитонов – это было смешно, это было узнаваемо, это было из того времени, когда всё было хорошо.
Леонид сидел в своём кресле и молчал. Женщина рядом обернулась на смех, скользнула по нему взглядом – и отвернулась. Не узнала.
Никто не узнал.
Ему было сорок девять лет. Двадцать лет назад его носили на руках. Толпы, письма, цветы. А теперь он сидел в зале, слушал своё имя с экрана – и был невидимкой.
Как это случилось?
***
Всё изменилось в шестидесятых.
Он не сразу понял. Сначала казалось – просто пауза. Отдохнёт и снова начнёт сниматься. Но звонков не было. Потом были – но не те.
– Леонид Владимирович, у нас тут роль... Деревенский парень, простоватый такой. Вы бы идеально подошли.
Он читал сценарий и понимал: это снова Бровкин. Другое имя, другой сюжет – но тот же Бровкин. Простачок. Недотёпа. Свой парень.
Сначала соглашался. Потом стал отказываться. Но других ролей не предлагали.
Кино изменилось. В моду вошло «проблемное», «заземлённое» – фильмы о сложных людях, о внутренних конфликтах, о надломленных судьбах. Для курносого весельчака с открытым лицом места не нашлось.
– На хороших режиссёров мне не везло, – скажет он потом в одном из редких интервью.
Это была правда. Но не вся. Правда была ещё и в том, что режиссёры не видели в нём никого, кроме Бровкина. Он сам создал этот образ – и образ его поглотил.
Татьяна Пельтцер как-то сказала ему: «Слава – штука опасная». Он тогда не понял. Теперь понимал.
В театре было не лучше. МХАТ давал ему эпизоды. Маленькие роли, на которые, впрочем, ломилась публика – люди шли посмотреть на живого Бровкина. Но это были эпизоды. Не главные роли. Не то, о чём он мечтал.
В шестьдесят втором Харитонов ушёл из МХАТа. Думал – найдёт себя в другом месте. Перешёл в Театр имени Ленинского комсомола. Потом – в Московский драматический театр имени Пушкина. Искал. Не находил.
В шестьдесят восьмом вернулся обратно во МХАТ. Как блудный сын. Ему снова дали эпизоды.
***
Но была одна вещь, которая всё ещё приносила радость.
Он преподавал. В той самой Школе-студии МХАТ, которую когда-то окончил сам. Учил молодых актёров – и в этом был смысл. Они смотрели на него с уважением. Для них он был мастером, а не «тем самым Бровкиным».
В шестьдесят третьем на первый курс поступила девушка. Евгения Гибова. Ей было восемнадцать. Ему – тридцать три. Она смотрела на него так, как когда-то смотрели тысячи поклонниц. Он не устоял.
С Джеммой они развелись. Тихо, без скандала. Сыну Алёше было шесть лет. Он остался с матерью.
Харитонов женился на Евгении. Третий брак. Она была младше на двенадцать лет, она его любила, она верила в него. Но что-то уже было сломано. Не в браке – в нём самом.
Алёша рос без отца. Харитонов видел его редко – сначала Джемма была против, потом появились другие причины. Работа. Гастроли. Выступления. Он говорил себе: потом наверстаю. Не наверстал.
Однажды, много лет спустя, сын захочет его увидеть. Приедет к дому, позвонит в дверь. Но это будет уже другая история. И другая глава.
***
Деньги нужны были всегда.
Театр платил мало. Кино не снимало. Оставались встречи со зрителями – их он называл «чёсом». Ездил по стране, выступал в домах культуры, на заводах, в колхозах. Люди приходили посмотреть на Бровкина. Он рассказывал байки со съёмок, пел «Если б гармошка умела», отвечал на записки из зала. После выступлений приглашали за стол.
– Леонид Владимирович, ну как не выпить за Бровкина! За нашего, за народного!
Он не мог отказать. Не умел. Рюмка, другая, третья. Потом это стало привычкой. Потом – необходимостью.
Он не был запойным. Не валялся под забором. Но пил регулярно, и с каждым годом – больше. Врачи предупреждали: с твоим желудком нельзя. Язва, блокадная ещё, никуда не делась. Он не слушал.
В семьдесят втором ему присвоили звание Заслуженного артиста РСФСР. Он отметил. И продолжил пить.
***
Летом восьмидесятого в Москве проходила Олимпиада. Город был праздничным, нарядным. Харитонову исполнилось пятьдесят.
Инсульт случился внезапно. Просто упал. Отвезли в больницу. Врачи сказали: повезло, могло быть хуже. Но нужен покой. Никаких нагрузок. Никакого алкоголя.
Он послушался. На время.
В восемьдесят втором его позвали сниматься в «Чародеях». Новогодняя комедия, лёгкий жанр. Ему дали эпизод – начальника НУИНУ. Одна минута экранного времени. Он согласился сразу.
На съёмках он улыбался, шутил с молодыми актёрами. Никто не догадывался, чего это стоило. После первого инсульта левая сторона лица слушалась плохо. Он научился это скрывать.
Тридцать первого декабря восемьдесят второго «Чародеи» показали по телевизору. Вся страна смотрела. И где-то в титрах мелькнуло: Леонид Харитонов.
Он сидел дома и смотрел вместе со всеми. Одна минута. Но он снова был на экране. Он снова существовал.
***
Четвёртого июля восемьдесят третьего – второй инсульт.
Это случилось на съёмках фильма «Из жизни начальника уголовного розыска». Он снова играл эпизод. Снова пытался вернуться.
Его увезли на скорой прямо с площадки.
После этого оправиться было сложнее. Речь путалась. Память подводила. Врачи говорили одно и то же: покой, покой, покой. Никакой работы. Никакого театра.
Но как он мог без театра? Чем ему было жить?
Он продолжал ездить на встречи со зрителями. Жена Евгения возила его по городам, следила, чтобы не пил, чтобы не перенапрягался. Но он всё равно выходил на сцену. Всё равно пел «Если б гармошка умела». Всё равно отвечал на записки.
– Леонид Владимирович, а правда, что вас в армию забирали по-настоящему?
– Нет, неправда. Но патруль как-то задержал – это было.
Зал смеялся. Он улыбался. А внутри что-то гасло. Медленно, неотвратимо.
Ему было пятьдесят три года. Два инсульта. Забытая слава. Роли, которых больше не будет.
Но самое страшное было впереди.
---
После второго инсульта врачи говорили: нужен абсолютный покой. Но Харитонов не мог без театра – это была его жизнь.
Летом 1987 года ему предложат уйти. По театру поползут слухи о болезни. А 20 июня произойдёт то, чего никто не ожидал.
Третья глава – завтра. Подпишитесь, чтобы узнать, чем всё закончилось.
Этот рассказ основан на документальных источниках: воспоминаниях родственников и коллег актёра, архивных интервью, материалах документальных фильмов «Чтобы помнили», «Падение звезды», «Отвергнутый кумир». Некоторые диалоги реконструированы художественно, но все факты биографии соответствуют действительности.