Зал замолк. Неловкое, густое молчание, которое, кажется, можно разрезать ножом для торта, застывшим на краю стола. Даже джазовый стандарт, тихо шипевший из дорогой колонки, будто споткнулся и замер. Все взгляды — бархатные, любопытные, чуть пьяные — были прикованы к двум фигурам у камина: к хозяину дома, Артёму Святославовичу, и к ней, Алине.
Артём Святославович только что произнёс свою фразу. Произнёс её громко, с той укоренившейся в поколениях самоуверенностью, которая граничит с полным отсутствием воображения. Его лицо, раскрасневшееся от коньяка и чувства собственного превосходства, сияло.
— Вот сыграй нам на пианино, и я сразу женюсь! — со смехом заявил он, широким жестом обводя гостей, ища и немедленно находя их одобрение.
Смешок пробежал по гостиной. Кто-то крякнул. Кто-то потягивал вино, прикрыв улыбку бокалом. Шутка была в духе Артёма Святославовича: немного грубоватая, ставящая собеседника в заведомо неловкое положение, но в рамках «своего» круга — допустимая. Почти добродушная. Он так шутил с водителем, с садовником, с поваром. А Алина была домработницей. Вернее, «помощницей по хозяйству», как её называли в контракте, составленном его юристом.
Она стояла, сжимая в руках серебряный поднос с пустыми бокалами от шампанского. Высокая, слишком худая, в строгом чёрном платье, которое выдавалось за униформу, но на самом деле было куплено ею же в секонд-хенде за неделю до выхода на эту работу. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были убраны в тугой узел, не оставлявший ни одной непослушной пряди. Лицо — бледное, почти прозрачное, с четкими чертами и огромными серыми глазами, которые сейчас смотрели куда-то в пространство над плечом Артёма Святославовича. Она не покраснела. Не опустила взгляд. Она просто замерла, будто её внутренние часы на секунду остановились.
— Ну? — подзадорил хозяин, подойдя ближе. — Белое рояль «Бехштейн» в кабинете тоскует. Всего-то и делов. Сыграй что-нибудь популярное. Для настроения.
Он был уверен, что она смутится, пробормочет что-то вроде «я не умею», и все, посмеявшись, вернутся к своим разговорам. Это был социальный ритуал. Укол — чтобы ощутить разницу статусов, и последующее снисхождение — чтобы продемонстрировать широту души. Он проделывал это десятки раз.
Алина медленно перевела взгляд с пространства на его лицо. В её глазах не было ни страха, ни подобострастия, лишь какая-то глубокая, ледяная ясность.
— Хорошо, — тихо сказала она. Её голос был похож на звук тонкого стекла. — Сыграю.
Она поставила поднос на мраморный столик, и тихий, чистый звк, который он издал, прозвучал, как удар камертона. Не говоря больше ни слова, она развернулась и пошла через гостиную в сторону кабинета. Её шаги были бесшумны на толстом персидском ковре. Гости, ошеломлённые, переглянулись. Артём Святославович фыркнул, но в его фырканье проскользнула нотка недоумения.
— Ну, раз обещала! — воскликнул он, стараясь вернуть себе лидерство в ситуации. — Идём смотреть на подвиг! Гарантирую, будет весело!
Толпа гостей, подгоняемая смутным предвкушением скандала или хотя бы унизительного для девушки фарса, потянулась за ним следом. Кабинет Артёма Святославовича был просторным, пахнущим дорогой кожей, сигарами и властью. И в углу, у окна с видом на ночной город, стоял тот самый белый рояль — безупречный, холодный, как памятник самому себе. Он был здесь скорее символом статуса, чем инструментом. На нём иногда наигрывал жалкие блюзы пьяный пианист, приглашённый на вечеринку, или учительница музыки его дочери, которая давно уже махнула на неспособную ученицу рукой.
Алина подошла к роялю. Она не села сразу. Она провела кончиками пальцев по полированной крышке, словно здороваясь со старым другом. Потом откинула её. Клавиши, ослепительно белые и угольно-чёрные, ждали. Она прикоснулась к одной, извлекая тихий, полновесный звук «ля». Звук повис в наступившей тишине.
Затем она села. Спина её была невероятно прямой. Она сняла туфли на низком каблуке, поставив их аккуратно рядом. Босые ноги нажали на педали. И в этот момент что-то в ней изменилось. Исчезла присущая ей скованность, та осторожность, с которой она перемещалась по дому, боясь задеть хрустальную вазу или разбудить спящего на ковре бульдога. Она расправила плечи. И из сгорбленной, почти невидимой тени превратилась в королеву, восходящую на трон.
Она положила пальцы на клавиши. И началось.
Это не было «чем-нибудь популярным». Первые же аккорды врезались в тишину кабинета, как удар молота по стеклу. Это был Рахманинов. Прелюдия соль-минор. Та самая, с рокочущими, набатными басами и пронзительной, отчаянной мелодией в верхнем регистре. Музыка не лилась — она обрушилась, заполняя собой всё пространство, вышибая из голов остатки шампанского и мелких сплетен.
Алина играла не просто технично. Она играла с яростью. Каждый аккорд был выстрадан, каждая нота — криком. Её пальцы, обычно такие бережные, снимающие пыль с фарфора, летали по клавиатуре с силой и точностью, от которых захватывало дух. Музыка рассказывала историю. Историю не о любви или нежности, а о давлении, о камне, лежащем на груди, о попытке вырваться, о буре, которая наконец-то обрела голос. Это была месть. Месть тишины — шуму, месть невидимости — высокомерию, месть души — тому, кто считал её всего лишь придатком к швабре и тряпке для пыли.
Гости застыли. Улыбки слетели с их лиц. Кто-то бессознательно отступил назад, к стене. Артём Святославович стоял как громом поражённый. Его самодовольная ухмылка медленно сползла, обнажив пустоту полного непонимания. Он смотрел на спину этой девушки, которая вдруг стала абсолютно чужой, могущественной и недоступной. Он не понимал этой музыки, но он понимал её язык. Язык абсолютного превосходства. Того превосходства, которое даётся не деньгами или связями, а тем, что живёт внутри и годами молча копится, ожидая своего часа.
Прелюдия закончилась оглушительным, трагическим аккордом. В воздухе повисла вибрация. Алина не дала ей рассеяться. Её руки, будто possessed, перешли к следующему произведению. Теперь это был Лист. «Мефисто-вальс». Виртуозная, демоническая, ослепительная пляска звуков. Она играла так, будто за роялем сидел не человек, а стихия. Босые ноги ловко работали с педалями, тело раскачивалось в такт музыке, и в этот момент она была прекрасна. Неприлично, опасно прекрасна.
Она играла десять минут. Двадцать. Она играла Шопена, Скрябина, сложнейшие пассажи из концертов Чайковского. Она выжимала из «Бехштейна» всё, на что он был способен, и инструмент, наконец-то попав в руки мастера, пел и рыдал, смеялся и проклинал.
Когда прозвучал последний, тишайший аккорд дебюссиевской «Лунного света», в кабинете воцарилась абсолютная, могильная тишина. Алина медленно опустила руки на колени. Она дышала тяжело, как после долгого бега. Потом, не оборачиваясь, она наклонилась, надела туфли, встала и закрыла крышку рояля. Закрыла с тихим, но окончательным щелчком.
Только тогда она повернулась к гостям. Лицо её было бледно, но глаза горели холодным, чистым огнём. Она нашла взгляд Артёма Святославовича. Он был жалок. Растерян, напуган, уничтожен. Вся его власть, его деньги, его самоуверенность рассыпались в прах под напором этой музыки. Он стоял, опустив голову, не в силах выдержать её взгляд.
Алина прошла через комнату. Гости расступались перед ней, как перед призраком. Никто не смел вымолвить слово. Она вышла в коридор, подошла к вешалке, сняла своё старое пальто, надела его. Потом вернулась в кабинет, подошла к письменному столу хозяина, открыла ящик, где лежали конверты с её зарплатой. Доставала свой, аккуратно надписанный. Положила его в сумку.
Артём Святославович наконец обрёл дар речи.
— Алина… — хрипло начал он. — Я… Я не знал…
Она посмотрела на него. В её взгляде не было ни злобы, ни торжества. Была лишь усталость и та самая ледяная ясность.
— Знаете, Артём Святославович, — сказала она тихо, так что слышно было только ему и самым ближайшим гостям. — Я окончила Московскую консерваторию. С красным дипломом. Моим педагогом была внучка Генриха Нейгауза. За этот рояль, — она кивнула в сторону белого «Бехштейна», — я три года работала официанткой, горничной и репетитором. Чтобы купить себе такой же. А потом мой отец тяжело заболел. Ему нужны были дорогие лекарства. Деньги от продажи моего рояля ушли на них. Потом он умер. А долги остались. И пришлось идти в «домработницы».
Она поправила воротник пальто.
— Жениться на мне вы, конечно, не собирались. Это была просто шутка. Как и моя жизнь здесь, в вашем доме, для вас тоже была шуткой. Но пианино — не шутка. Музыка — не шутка. И я — не шутка. Хотя вы позволили себе посмеяться. Все вы.
Она обвела взглядом замерших гостей. Никто не опустил глаз. Они просто не могли.
— Играть «что-нибудь популярное для настроения» я, конечно, могла бы. Но это было бы слишком милостиво с моей стороны. А я милостива только к тем, кто её заслуживает. Спасибо за работу. Расчёт, как видите, я взяла сама.
Она повернулась и пошла к выходу. На пороге кабинета она остановилась, будто вспомнив что-то.
— И да, — добавила она, уже не оборачиваясь. — Завтра я не приду. Устраивайте свой быт сами. Или найдите другую шутиху.
Её шаги затихли в коридоре. Потом хлопнула входная дверь.
В кабинете стояла тишина. Тупая, беспомощная. Гости медленно приходили в себя, не решаясь посмотреть друг на друга и на хозяина. Артём Святославович подошёл к роялю, сел на табурет, который только что занимала Алина. Он попытался извлечь аккорд. Получился грязный, фальшивый звук. Он отдернул руку, как от огня.
«Бехштейн» молчал. Но в его полированной белой поверхности, казалось, навсегда застыло отражение — не его владельца, а той, кто на несколько минут вдохнул в него душу. И доказала всем, что в мире есть иерархии, которых не купишь и не отменишь приказом. Иерархии духа, таланта и непоколебимого достоинства.
На следующий день Артём Святославович уволил ещё трёх слуг — тех, кто был в кабинете и видел его унижение. Но это не помогло. Сон покинул его. По ночам ему снилась музыка. Та самая. И босые ноги на педалях рояля. И тихий, стальной голос, произносящий: «Я — не шутка».
А рояль в кабинете так и не зазвучал больше. Он стоял, как белый саркофаг, храня в себе эхо того вечера, когда домработница заставила целый мир богатых и самодовольных людей на несколько минут стать просто аудиторией. И очень тихой, и очень маленькой аудиторией.