В нашей квартире на окраине города всегда пахло старыми вещами, лавандовым освежителем и... запретом. Моя свекровь, Антонина Петровна, считала себя великим экономистом и диетологом в одном флаконе. Вот уже три года, как мы с мужем Игорем и двумя детьми — шестилетней Алисой и четырехлетним Артемом — жили под ее крышей. Наша ипотечная квартира строилась медленно, «замороженная» кризисом, и этот бытовой плен казался бесконечным.
В тот холодный январский вечер я сидела за кухонным столом, составляя список продуктов. Зарплата Игоря упала на карту утром, и нам нужно было закупиться на неделю. Дети только что переболели тяжелым гриппом, и их бледные лица требовали хоть каких-то витаминов.
— Так, — я задумчиво прикусила колпачок ручки, — молоко, овсянка, куриная грудка... И, пожалуй, возьму виноград. Алиса просила, «дамские пальчики», он сейчас как раз сочный.
Антонина Петровна, до этого бесшумно мывшая свою любимую фарфоровую чашку, возникла за моей спиной как тень. Она выхватила листок из-под моей руки с такой скоростью, будто спасала его из огня.
— Виноград? В январе? — ее голос сорвался на высокий, дребезжащий фальцет. — Вера, ты в своем уме? Зачем детям виноград зимой? Это же сплошная химия! Его везут через океаны, накачивают пестицидами, чтобы он не сгнил. Ты хочешь детей отравить?
— Мама, это просто фрукты, — тихо ответила я, стараясь сохранить остатки спокойствия. — Им нужны витамины после болезни. Врач сказал — больше фруктов и овощей.
— Врач купленный! — отрезала свекровь, размашисто вычеркивая «виноград» жирной черной линией. — Витамины в квашеной капусте. Вон, в погребе стоит три банки. А это — яд. Деньги на ветер и химия в желудок. Я не позволю транжирить бюджет сына на отраву.
Она бросила список на стол. Мои пальцы дрожали. Бюджет сына... Как будто моих декретных выплат и подработок копирайтером не существовало. Как будто я была лишь приживалкой, а не матерью ее внуков.
— Но конфеты, которые вы купили вчера... — начала я, глядя на верхнюю полку буфета.
Там, за стеклом, в нарядной жестяной коробке прятался «Бельгийский трюфель». Стоимость этой коробки равнялась трем килограммам того самого винограда.
— Это другое! — Антонина Петровна выпрямилась, прижав руку к груди. — У меня давление! Мне глюкоза нужна для сердца. И это качественный продукт, проверенный годами. А твой виноград — турецкая пластмасса.
В этот момент в кухню заглянула Алиса. Она была в своей застиранной пижаме, маленькая и хрупкая.
— Мам, а виноград будет? Ты обещала...
Свекровь обернулась к внучке, и ее лицо мгновенно приняло выражение притворной скорби:
— Алисонька, деточка, мама просто не знает, что этот виноград плохой. От него животик будет болеть. Хочешь сухарик? Бабушка сама насушила из вчерашнего хлеба.
Алиса грустно покачала говорой и ушла в комнату. Внутри меня что-то надломилось. Это не был просто спор о еде. Это была тихая, изнуряющая война за право решать, что лучше для моих детей.
Вечером пришел Игорь. Он выглядел измотанным. Я надеялась на поддержку, но стоило мне начать разговор о продуктах, как он поморщился:
— Вера, ну мама права в чем-то. Зимой фрукты сомнительные. Давай не будем ссориться из-за ерунды. У нас и так долги по стройке.
— Это не ерунда, Игорь. Она вычеркивает всё: йогурты, творожки, фрукты. Но при этом сама ест копченую колбасу и дорогие конфеты, которые «полезны для сердца». Дети видят это! Они видят, как она прячет от них еду в своей комнате!
— Мама пожилой человек, у нее свои привычки, — буркнул муж, утыкаясь в телефон. — Потерпи. Скоро сдадут дом, и заживем.
«Скоро» длилось уже три года.
Ночью я не могла спать. Я слышала, как в соседней комнате скрипнула дверца шкафа Антонины Петровны. Потом донесся характерный шелест обертки. Свекровь «лечила сердце» в темноте, пока ее внуки видели во сне сочные ягоды, которые им запретили есть ради их же «блага».
Я поняла, что химия здесь действительно была. Но не в винограде. Это была ядовитая химия отношений, которая медленно, капля за каплей, убивала мою семью.
Утром ситуация накалилась до предела. Я обнаружила, что из холодильника исчезла пачка масла, которую я покупала специально для каши детям — «фермерское», без растительных жиров.
— Мама, где масло? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Антонина Петровна, намазывая это самое масло на толстый кусок белого хлеба и густо посыпая его сахаром, невозмутимо ответила:
— Оно слишком жирное для маленьких детей. Печень посадишь. Я его себе забрала, мне для суставов полезно. А детям я сварила пустую овсянку. На воде. Привыкайте к аскезе, Вера. Жизнь — штука тяжелая.
Я посмотрела на Артема, который с тоской ковырял серую кашу в тарелке. Рядом с ним стояла бабушка, довольно жующую свой «лечебный» бутерброд. В этот момент я поняла: завтрака больше не будет. И обеда тоже. В этом доме едят только те, кто «заслужил» по мнению Антонины Петровны.
— Собирайся, Алиса. Артем, доедай что можешь и иди одеваться, — сказала я голосом, который не узнала сама.
— Ты куда это собралась в будний день? — свекровь прищурилась, перестав жевать.
— Подальше от вашей химии, Антонина Петровна. Подальше от вашей жадности.
Я еще не знала, куда пойду. У меня в кармане было всего несколько тысяч, а на улице стоял мороз минус двадцать. Но оставаться здесь означало позволить своим детям расти в атмосфере, где кусок колбасы важнее любви, а виноград считается преступлением.
Сборы заняли меньше двадцати минут. Это удивительно, как быстро можно упаковать целую жизнь, когда в груди горит пожар. Я впихивала в чемоданы детские вещи, колготки, теплые свитера, любимого облезлого мишку Артема. Руки действовали машинально, а в голове пульсировала одна мысль: «Уходи. Не оглядывайся. Иначе засосет».
Антонина Петровна стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди. На ее губах играла странная, торжествующая ухмылка. Она не верила. Она была абсолютно уверена, что это дешевый спектакль, попытка взять ее «на слабо».
— И куда же мы, позволь спросить, лыжи навострили? — проскрипела она, демонстративно поправляя свой теплый пуховый платок. — К матери своей в деревню? Так у нее забор завалился и печка чадит. Или в гостиницу? Так у тебя, милочка, на одну ночь только и хватит, а потом приползешь. Игорь тебе этого не простит. Уйти из семьи из-за пачки масла и веточки винограда... Тьфу, дура малохольная!
Я не отвечала. Я застегивала куртку на Артеме, который испуганно шмыгал носом.
— Мам, а мы к папе на работу? — тихо спросил он.
— Нет, зайчик. Мы едем в приключение.
Я выкатила чемодан в коридор. В прихожей стоял густой, тяжелый запах жареной грудинки. Свекровь, понимая, что я действительно ухожу, решила напоследок «уколоть» самым действенным способом. На кухонном столе лежала тарелка с сочащимся жиром мясом и дорогим сервелатом. Она специально нарезала это сейчас, чтобы аромат заполнил всю квартиру.
— Дети, — позвала она елейным голосом, — хотите колбаски? Свеженькая, дорогая. Мама вас уводит в холод, голодными оставит. Идите к бабушке, я вас накормлю.
Алиса посмотрела на тарелку, потом на меня. В ее глазах застыли слезы. Шестилетний ребенок уже понимал, что эта колбаса — не угощение, а наживка в капкане.
— Мы не хотим, бабушка, — твердо сказала Алиса и взяла брата за руку. — Нам нельзя «химию». Ты сама говорила.
Лицо Антонины Петровны пошло красными пятнами. Ее же собственное оружие ударило по ней.
— Ну и катитесь! — крикнула она нам вслед, когда я открывала входную дверь. — Ни копейки больше не получите! Игорь придет — я ему всё расскажу! Как ты детей по морозу таскаешь из-за своих капризов!
Мы вышли в подъезд. Грохот закрывшейся двери эхом отозвался в моем сердце. Только на улице, когда ледяной январский воздух обжег легкие, я осознала реальность. Минус двадцать два. Вечер пятницы. В руках — два чемодана, за спиной — рюкзак, а рядом — двое маленьких детей.
Я достала телефон. Нужно было звонить Игорю. Я надеялась, что он поймет. Что он скажет: «Вера, возвращайся, я поговорю с матерью, мы снимем квартиру прямо завтра».
— Алло, Игорь? — мой голос сорвался.
— Вера, мама звонила. Ты что, с ума сошла? — вместо приветствия заорал он в трубку. — Какое «ухожу»? Ты понимаешь, что ты позоришь меня перед соседями? Вернись немедленно и извинись перед матерью. Она пожилой человек!
— Игорь, она забирает еду у детей. Она съела их масло, она не дает им фруктов, пока сама ест деликатесы втихаря! — я почти кричала, стоя у подъезда.
— Это ее дом! Имеет право! Она экономит наши деньги на квартиру! Вера, не беси меня, у меня отчет горит. Придешь домой — поговорим. Никуда ты не денешься с двумя детьми.
Он бросил трубку. Гудки в ухе звучали как приговор. «Никуда ты не денешься». Эта фраза была девизом всей нашей совместной жизни последние три года. Он был так уверен в моей беспомощности, что даже не испугался.
Я посмотрела на детей. Они прыгали на месте, чтобы согреться.
— Мам, мы на автобус? — спросила Алиса.
— Нет, Алиса. Мы на вокзал.
В кармане у меня было ровно семь тысяч рублей — заначка от последней статьи о «преимуществах осознанного потребления». Иронично. Сейчас моё потребление было максимально осознанным: я осознавала, что мне нечего есть и негде спать через пару часов.
Мы доехали до центрального вокзала на трамвае. Там было тепло и пахло старыми шпалами и дешевым кофе. Я посадила детей на металлические кресла в зале ожидания и открыла ноутбук. Нужно было найти жилье. Любое. Хостел, комнату, даже бабушкину халупу на окраине.
Но цены в Москве и Подмосковье кусались. За семь тысяч можно было снять разве что койко-место в комнате с десятью гастарбайтерами. Я листала объявления, и отчаяние ледяной змеей заползало в душу. Может, Игорь прав? Может, я плохая мать, раз вывела детей в никуда из-за собственного упрямства?
— Смотри, мам! — Артем потянул меня за рукав.
Он указывал на витрину маленького вокзального киоска. Там, среди заветренных сосисок в тесте и чипсов, стоял пластиковый стаканчик с виноградом. Кислым, мелким, явно невкусным, но это был виноград.
Я посмотрела на цену: 350 рублей за этот жалкий стаканчик. Почти десятая часть моих денег.
— Хотите? — спросила я.
— Очень, — прошептала Алиса.
Я купила его. Я смотрела, как они вдвоем, прижавшись друг к другу на жестком сиденье вокзала, делят эти несчастные ягоды. Они ели их так, будто это были плоды из райского сада. Без химии, без упреков, без страха, что сейчас кто-то вырвет их изо рта. И в этот момент я поняла: я всё сделала правильно. Пусть сегодня мы спим на вокзале, но сегодня мы свободны.
Вдруг мой телефон ожил. Сообщение в мессенджере от бывшей однокурсницы Светки, с которой мы не общались года два. Она просто выложила фото из аэропорта: «Улетаю в Индию на три месяца! Кто присмотрит за котом и фикусами в Химках? Квартира пустует, оплата — только коммуналка».
Сердце пропустило удар. Я лихорадочно начала набирать ответ, пальцы не слушались.
«Света, это Вера. Я присмотрю. Мне очень нужно. Мы с детьми».
Через десять минут у меня был адрес и информация, где лежат ключи — под ковриком, потому что Света всегда была безалаберной.
Мы вышли из вокзала. Метель усилилась, но мне уже не было холодно. У нас была цель.
— Мам, а где мы будем жить? — спросил Артем, засыпая на ходу.
— В доме, где всегда будет виноград, тема. Всегда.
Мы добирались до Химок на электричке, потом на автобусе. Ноги гудели, чемоданы казались налитыми свинцом. Квартира Светы оказалась небольшой «однушкой», заваленной книгами и эзотерическими сувенирами. Но там было тепло. Там был огромный рыжий кот, который встретил нас недовольным «мяу», и, самое главное, там не было Антонины Петровны.
Я уложила детей на разложенном диване, укрыв их всеми пледами, что нашла. Сама же пошла на кухню. Открыла холодильник — там было пусто, только засохший лимон и полпачки макарон. Но на столе стояла ваза. Пустая, красивая стеклянная ваза.
Я села на табурет и заплакала. Впервые за весь день. От облегчения, от страха, от того, что завтра Игорь начнет обрывать телефон с угрозами отобрать детей.
Вдруг зазвонил телефон. Не Игорь. Свекровь.
Я не хотела брать, но палец сам нажал на «принять».
— Ну что, нагулялась? — голос Антонины Петровны был полон яда. — Игорь места себе не находит, полицию хочет вызывать. Возвращайся, пока я добрая. Я тут даже котлет нажарила... из хорошего мяса. Поняла теперь, как оно — на улице-то? Это тебе не виноград кушать, это жизнь.
Я вытерла слезы и посмотрела в окно на темное зимнее небо.
— Ешьте свои котлеты сами, Антонина Петровна. Подавитесь. К вам мы больше не вернемся.
Я сбросила вызов и заблокировала ее номер. Потом — номер Игоря.
В эту ночь я спала на полу, на коврике для йоги, но это был самый спокойный сон за последние годы. Мне снилось, что я иду по огромному винограднику, и солнце греет мне спину.
Первое утро в квартире Светы началось не с криков свекрови о невыключенном свете, а с оглушительной, звенящей тишины. Солнечный луч пробивался сквозь запыленное окно, освещая танцующие пылинки и рыжего кота, который по-хозяйски устроился на ногах спящей Алисы. Я лежала на тонком коврике для йоги, чувствуя каждую косточку, но на душе было странно легко.
Однако эйфория свободы быстро испарилась, когда я заглянула в кошелек. После вчерашних поездок и того самого «золотого» винограда на вокзале у меня осталось чуть больше пяти тысяч рублей. На троих. В городе, где одна поездка на метро стоит как буханка хлеба.
— Мам, я кушать хочу, — прошептал проснувшийся Артем.
Я достала из рюкзака остатки вчерашней овсянки в контейнере и пачку макарон, найденную в шкафу Светы. Этого хватит на завтрак и обед. А дальше? Дальше нужно было включать режим выживания, о котором я раньше только писала в своих статьях.
Я включила телефон. Экран тут же взорвался уведомлениями. Шестьдесят пропущенных от Игоря, двадцать от Антонины Петровны и десяток сообщений в мессенджерах, варьирующихся от «Вера, ты сошла с ума» до «Я подаю на розыск детей, тебя лишат родительских прав».
Руки задрожали. Угроза лишения прав была любимым козырем Игоря. Он знал, что это мое самое слабое место. Я заблокировала все входящие с незнакомых номеров и написала одно короткое сообщение мужу: «Дети со мной, они в безопасности. Мы не вернемся. На развод подам сама. Не ищи нас, или я напишу заявление о психологическом насилии и приложу записи твоих криков».
Я не знала, подействует ли это, но мне нужно было выиграть время.
Весь день я провела в лихорадочном поиске работы. Мои обычные заказчики текстов молчали — в январе у всех был застой. Я листала сайты объявлений: «Курьер», «Уборщица», «Фасовщица на склад». Мне нужно было что-то, куда можно взять детей или работать по ночам, пока они спят.
— Мам, смотри! — Алиса притащила мне листок бумаги. Она нарисовала нас троих и огромную кисть винограда размером с дом. — Это наш новый замок.
Я обняла ее, сглатывая комок в горле. В этот момент в дверь постучали. Сердце ушло в пятки. Игорь? Он выследил нас? Нашел через геолокацию? Я подошла к двери на цыпочках, заглянула в глазок. На лестничной клетке стояла невысокая женщина в ярком пуховике с большой коробкой в руках.
— Есть кто? Света? Это Тамара из 42-й, я по поводу фикусов! — крикнула она.
Я осторожно открыла дверь.
— Здравствуйте. Светы нет, она улетела. Я... я присматриваю за квартирой.
Женщина оглядела меня с ног до головы, заметила за моей спиной детей и нахмурилась.
— А, подруга, значит. Света говорила. Слушай, выручай. Я в кондитерской работаю, тут заказ отменили — тридцать наборов капкейков с фруктами. Срок годности — два дня, девать некуда, начальство разрешило забрать. Мои уже видеть их не могут, аллергия. Возьмешь детям?
Я посмотрела на коробку. Сквозь прозрачную крышку виднелись пышные шапочки крема, украшенные кусочками киви, клубники и... винограда. Темного, крупного, присыпанного сахарной пудрой.
— Сколько я вам должна? — быстро спросила я.
— Да брось ты! — махнула рукой Тамара. — Помоги фикусы не засушить, Света та еще садоводша. И вот, держи мой номер. Если работа нужна — у нас в цеху на подработку людей ищут, коробки клеить и ягоды мыть. Платят в конце смены.
Когда дверь закрылась, я поставила коробку на стол. Дети смотрели на пирожные как на сокровище. Мы устроили настоящий пир. Это было иронично: вчера свекровь кричала, что виноград — это яд, а сегодня судьба подбросила нам его в самом «химическом», с точки зрения Антонины Петровны, виде — в кондитерском креме. Но никогда в жизни я не видела детей такими счастливыми.
— Мама, это вкуснее, чем бабушкина колбаса, — пробормотал Артем с испачканным кремом носом.
Вечером я пошла по адресу, который дала Тамара. Кондитерский цех находился в подвале соседнего дома. Пахло ванилью, жженым сахаром и тяжелым трудом. Моя работа заключалась в том, чтобы за пять часов собрать и обклеить этикетками пятьсот коробок.
Это было тяжело. Спина начала ныть уже через час, пальцы саднили от острых краев картона. Но я считала: одна коробка — это два рубля. Пятьсот коробок — тысяча. Тысяча рублей за вечер. Это молоко, хлеб и, черт возьми, нормальный виноград.
Работая, я думала об Игоре. Как мы дошли до этого? Когда он превратился из заботливого парня в тень своей матери? Я вспомнила, как в начале нашего брака он дарил мне цветы и обещал, что мы будем жить в доме с панорамными окнами. А потом появилась ипотека, кризис, и его мама «любезно» предложила помощь.
Антонина Петровна начала с малого: «Зачем вам тратить деньги на кино? Посмотрите телевизор со мной». Потом: «Зачем ты покупаешь дорогую туалетную бумагу? Семья должна экономить». И Игорь соглашался. Он медленно сдавал позиции, пока не превратился в человека, который считает, что его дети не заслуживают фруктов, если это не одобрено «главным бухгалтером» семьи.
В два часа ночи я вернулась в квартиру. Тишина. Дети спали. Я выложила на стол заработанную тысячу — хрустящие, пахнущие типографской краской купюры. Мои честные деньги.
Я открыла ноутбук. Пришло письмо от издательства, с которым я когда-то сотрудничала.
«Вера, добрый день. Нам нужен сценарий для короткометражки в жанре социальной драмы. Тема — семейные конфликты. Справитесь за неделю? Гонорар хороший».
Я замерла. Социальная драма? Да я живу в ней последние три года. Я открыла чистый файл и начала писать.
«Зачем детям виноград зимой? — эта фраза стала первой строчкой моего сценария.
Я писала о женщине, которая прячет еду под подушкой. О бабушке, которая меряет любовь в граммах сервелата. О муже, который ослеп от собственной трусости. Слова лились из меня как кровь из раны — больно, но с чувством странного очищения.
Под утро телефон снова завибрировал. Сообщение от Игоря:
«Маме плохо. Давление 200. Это ты ее довела. Если с ней что-то случится — я тебя засужу. Завтра я приеду к Свете, я знаю, что ты там. Открывай по-хорошему».
Холод прошел по коже. Он знал адрес. Света, добрая душа, видимо, проговорилась кому-то из общих знакомых или Игорь просто вычислил ее пустующую квартиру.
Я посмотрела на спящих детей. На коробку из-под капкейков. На свой сценарий.
Страх больше не парализовал меня. Он превратился в ярость. Тихую, холодную ярость женщины, которой больше нечего терять, кроме своих цепей.
Я набрала номер. Не Игоря. Номер юридической консультации, который нашла днем.
— Здравствуйте. Мне нужна помощь в оформлении развода и охранного ордера. Да, ситуация экстренная. Да, есть угрозы.
Я знала, что завтра будет битва. Антонина Петровна не отдаст своего влияния просто так. Для нее мой уход был бунтом на корабле, который она считала своим. Но она забыла одну вещь: корабль давно прогнил, и я была единственной, кто пытался откачивать воду. Теперь пусть тонут сами.
Я подошла к холодильнику, достала из кармана куртки веточку винограда, которую купила на обратном пути из цеха. Положила ее в красивую вазу Светы.
Завтра на завтрак у детей будет не пустая овсянка. Завтра у них будет жизнь.
Я не спала. Остаток ночи я провела, задвинув тяжелое кресло к входной двери — слабая преграда, но она давала мне чувство иллюзорного контроля. К девяти утра, когда город окончательно проснулся и за окном зашумели Химки, я была готова. Дети завтракали теми самыми капкейками и настоящим, сладким черным виноградом. Я смотрела, как они едят, и чувствовала себя часовым на посту.
Грохот в дверь раздался в десять пятнадцать. Это не был стук — это был удар ногой. Артем вздрогнул и выронил ложку. Алиса побледнела и инстинктивно прижала брата к себе.
— Вера! Открывай! Я знаю, что ты там! — голос Игоря, усиленный эхом подъезда, звучал хрипло и зло. — Хватит ломать комедию! Мать в больнице из-за тебя!
Я подошла к двери, но открывать не стала.
— Игорь, уходи. Я вызвала полицию и адвоката. Если ты не прекратишь ломиться, я нажму кнопку вызова охраны — Света установила ее в прошлом месяце.
За дверью наступила тишина, а затем послышался издевательский смех. Но не Игоря.
— Полицию она вызвала! Посмотрите на нее! — это была Антонина Петровна. Значит, «смертельное» давление и больница были очередным спектаклем. — Выходи, бесстыжая! Ты украла моих внуков! Ты их голодом там моришь в этой кошачьей берлоге!
Я глубоко вздохнула и посмотрела на детей. Они смотрели на меня. В их глазах не было желания вернуться к «бабушкиным котлетам». Там был только страх, что эта дверь сейчас поддастся.
Я решительно отодвинула кресло и открыла замок. Я не собиралась прятаться.
Они ворвались в коридор как холодный фронт. Игорь — взъерошенный, с красными от бессонницы глазами. Антонина Петровна — в своей лучшей норковой шубе, с поджатыми губами и театрально прижатым к сердцу платочком. Она тут же кинулась к детям.
— Ой, деточки мои! Бледные-то какие! Чем она вас кормит? — она заглянула в тарелку на столе и вскрикнула так, будто увидела там живую змею. — Виноград?! Опять эта отрава?! Игорь, посмотри, она их целенаправленно травит химикатами! На завтрак — пирожные! Ты посмотри на это непотребство!
Она попыталась выхватить тарелку у Артема, но Алиса, всегда тихая и послушная Алиса, вдруг резко отодвинула тарелку и встала перед братом.
— Не трогай, бабушка. Это наш виноград. Нам мама купила.
— Да как ты разговариваешь?! — взвизгнула свекровь. — Игорь, ты слышишь? Она их настроила против нас! Собирай их быстро, мы уезжаем. А эта пусть тут остается со своими котами, пока не одумается.
Игорь сделал шаг ко мне, протягивая руку к моему плечу.
— Вера, хватит. Поиграла в независимость и будет. Ты посмотри на мать, у нее руки трясутся. Собирай вещи, мы едем домой. Я оплачу твой «бунт», но больше этого не повторится.
Я отступила на шаг и посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент я увидела в нем не мужа, а маленького, забитого мальчика, который так и не смог выйти из-под маминой юбки.
— «Домой» — это куда, Игорь? В камеру пыток, где каждый кусок еды нужно заслужить поклоном? В дом, где твоя мать прячет деликатесы под подушкой, пока дети едят пустую кашу?
— Что ты несешь? — нахмурился он. — Мама просто экономит...
— Нет, Игорь. Она не экономит. Она наслаждается властью. Она наслаждается тем, что может решать, кто достоин витаминов, а кто нет. А ты... ты просто трус. Тебе удобнее верить в ее «заботу», чем признать, что твоя мать — жадная и жестокая женщина.
— Ах ты... дрянь! — Антонина Петровна замахнулась на меня сумкой. — Да я тебя из-под земли достану! Я все справки соберу, что ты сумасшедшая! Игорь, чего ты стоишь? Забирай детей!
Игорь двинулся к Алисе, но я преградила ему путь.
— Только попробуй. Я вчера записала наш разговор по телефону. Твои угрозы «уничтожить меня» и «отобрать детей». Мой адвокат уже готовит иск. И знаешь что еще?
Я схватила со стола ту самую коробку с конфетами, которую свекровь, видимо, прихватила с собой «для поддержки сил» и которая торчала у нее из кармана шубы.
— Вот это ваша «химия», Антонина Петровна? — я вытряхнула дорогие шоколадные шарики прямо на пол. — Кушайте сами. А мои дети будут есть то, что я заработаю своими руками.
— Ты... ты как смеешь?! Это же французский шоколад! — свекровь едва не полезла на пол собирать конфеты.
— Уходите, — сказала я тихо, но так, что Игорь замер. — Если вы не выйдете сейчас, я нажму кнопку. И поверьте, приезд полиции — это будет самое легкое, что с вами случится. Я напишу во все паблики, я выставлю записи камер из вашего подъезда, где вы заносите сумки с икрой, пока я несу детям одну морковку. Я сделаю вашу жизнь прозрачной. Вам же так важна репутация, Антонина Петровна?
Свекровь замерла. Она была из того поколения, для которого «что скажут люди» страшнее смерти. Она посмотрела на рассыпанный по полу шоколад, на решительное лицо внучки, на поникшего сына.
— Пойдем, Игорь, — вдруг холодно сказала она, поправляя шубу. — Пусть живет в нищете. Посмотрим, как она запоет через неделю, когда деньги закончатся. Гнилая кровь в ней, я всегда это знала. Пойдем!
Она буквально вытащила сына из квартиры. Игорь обернулся в дверях, его взгляд на мгновение встретился с моим — в нем была тоска и какая-то глухая обида, но он не сделал ни шага назад. Дверь закрылась.
Я опустилась на пол прямо там, в коридоре. Тишина снова наполнила квартиру, но на этот раз она не была звенящей. Она была целебной.
— Мам, они больше не придут? — спросил Артем, подходя ко мне.
— Нет, малыш. Больше никогда.
Март выдался теплым. Снег в Химках почернел и осел, а на подоконнике в квартире Светы расцвели те самые фикусы, которые я добросовестно поливала всё это время.
Светка вернулась из Индии вчера — загорелая, счастливая и с кучей звенящих браслетов. Она не взяла с меня ни копейки за аренду, только смеялась: «Вера, ты мне кота воспитала! Он теперь не орет по ночам, а медитирует».
За эти три месяца моя жизнь изменилась так, как не менялась за десять лет. Тот самый сценарий «Химия отношений» не просто купили — по нему сняли короткометражку, которая победила на небольшом фестивале социальных проектов. Гонорара хватило на первый взнос за аренду маленькой, но уютной двухкомнатной квартиры неподалеку от детского сада.
Игорь подал на развод. Он пытался судиться за детей, но когда мой адвокат предъявил выписки из банка (где было видно, что все пособия и зарплаты уходили на карту свекрови) и свидетельские показания соседей о «диетах» Антонины Петровны, он быстро пошел на мировое соглашение. Теперь он платит алименты и видит детей раз в две недели под моим присмотром — в парке или кафе. Без бабушки.
Сегодня мы переезжаем в наше новое жилье. Вещи собраны. Рыжий кот Светы грустно сидит на моем пустом чемодане.
— Алиса, Артем, всё взяли? — кричу я из прихожей.
Дети выбегают из комнаты. Они заметно подросли, щеки порозовели, а в глазах появилось то самое детское озорство, которое когда-то почти погасло под гнетом «экономии».
Я открываю холодильник, чтобы забрать последние продукты. На полке стоит большая, тяжелая кисть винограда — сочного, янтарного, пахнущего летом и свободой.
— Забыли самое главное, — улыбаюсь я.
Я кладу виноград в рюкзак. Мы выходим из квартиры, и я не оборачиваюсь. Впереди — весна. Впереди — жизнь, в которой больше нет места чужой жадности и страху. Впереди — только мы.
