Есть в обществе негласная иерархия. Наверху — те, кого слушают. В середине — те, кого замечают. А внизу — те, кого держат на всякий случай. Как огнетушитель. Как запаску. Как меня. Пока не понадобятся три тысячи до зарплаты, пятьдесят на «срочную операцию котенку» или три штуки на запчасть. Меня зовут Дима, и я — мастер. Но для всех остальных я просто ржавый кошелек с двумя руками. Это хроники ответственного отброса общества. Того, на ком оно держится и кого жестоко презирает.
Акт первый: Статус «прозрачного человека»
Мои руки на заводе — это почти искусство. Я по едва уловимому дребезжанию могу диагностировать смерть подшипника, а по выхлопу — состояние поршневой. Мои руки ценят, им платят. Но это заканчивается у проходной.
Стоит мне в промасленной спецовке (отмытой, но все равно хранящей дух солярки и металла) зайти в светлый офис с этими дурацкими натяжными потолками, как я превращаюсь в призрак. В помеху. Женщины из бухгалтерии и кадров смотрят на меня особым взглядом. Это не агрессия. Это — отсутствие. Взгляд скользит по тебе, как по пустой стене, и застревает где-то на уровне твоей рабочей куртки. Словно я принес с собой не бумаги, а прописку в общаге в целлофановом пакете. Их общение со мной — это квинтэссенция снисходительности: «Оставь на подсконнике, Дмитрий. Я потом». «Потом» — значит, когда исчезнешь.
В баре, куда меня изредка, из чувства долга перед прошлым, затягивает бывший однокурсник (ныне — «менеджер среднего звена»), история та же. Знакомство с девушкой. Милый светский треп. Вопрос: «А кем работаешь?». Ответ: «Мастер на заводе». И вот оно — магическое исчезновение. Не физическое, нет. В глазах гаснет интерес, губы складываются в вежливую, беззвучную гримасу. Я перестаю быть мужчиной. Я становлюсь «функциональной единицей». Немодной, неуклюжей, как станок 80-х. Мне могут кивать, но думают они в этот момент явно о том, как бы побыстрее вернуться к разговору с парнем в модных кроссовках, который «в айти». Я — анти-лакшери. Живое напоминание, что мир не только из стекла и хрома.
Акт второй: Крепость из панели и конь цвета тоски
Моя цитадель — это ипотечная однушка в панельной многоэтажке на краю географии и цивилизации. Вид из окна — на такие же коробки. Иногда кажется, что мы все живем в гигантском комбинате, просто в разных цехах: кто в «офисном», кто в «жилом».
Мой верный скакун — японский самурай 1998 года рождения, цвета, который я бы назвал «высохшая грязь после весеннего дождя». Он заводится всегда. Едет везде. Не капризничает. Он честнее большинства людей в моем окружении.
Но в утренней пробке, когда я зажат между сияющим, как зуб американской улыбки, новым «Крузаком» и китайским кроссовером с тонировкой, наступает полное понимание. Я — не участник движения. Я — часть пейзажа. Серое пятно. Фон для чьей-то успешной, налаженной жизни, которая движется в том же направлении, но в параллельной реальности. Его вселенная пахнет кожей, амбициями и дорогим парфюмом, моя — бензином и усталостью. Он слушает подкасты про тайм-менеджмент, я — просто тишину, потому что магнитола сломалась пять лет назад. В моей — слегка пахнет машинным маслом, старым пластиком и тщетностью.
Акт третий: Цирк абсурда, или Магия волшебного кошелька
А вот здесь начинается самое веселое. Тот самый оглушительный, глухой абсурд, от которого хочется хохотать иррациональным смехом. Потому что плакать уже нет сил.
· Сцена из офиса. Ирина Петровна из кадров, чей взгляд обычно прожигает меня насквозь, не оставляя следов, однажды ловит меня у лифта. Ее голос, обычно резкий, становится сладким, настоянным на меде и фальшивом участии. «Дмитрий, вы же мужчина, человек с головой и руками… У меня маленькая загвоздочка. Сын поступает, нужны курсы… Выручите? Это же на развитие!». Я, ошарашенный этим переходом от «невидимки» к «уважаемому мужчине», нелепо бормочу про ипотеку, кредит, график. И волшебство исчезает. Взгляд Ирины Петровны снова становится стеклянным, пустым. «Ну, я думала, вы… человек». И она уходит. Смысл фразы ясен: «Я думала, ты льох, который поверит в свою значимость и даст денег».
· Ночной мессадж от «принцессы».
Девушка из того самого бара, которая неделю назад фыркнула, услышав о моей профессии, ночью пишет в мессенджере: «Привет… помнишь меня? Беда… Сбило котенка, нужна срочно операция, я уже всем надоела с этой темой, а ты выглядишь адекватным и нормальным парнем…». «Нормальный» в этом контекте — синоним слова «льох». Самый устойчивый и полезный социальный статус. Я удаляю чат. Котенку, если он и правда есть, конечно, жаль. Но я уже спонсировал «похороны бабушки» одному виртуальному другу в 2012-м. Опыт — сын ошибок трудных.
· Панибратство по расчету. Мой прораб, человек в дорогой (относительно) кожанке, вечно важный и надутый, как индюк, однажды, почесав затылок, говорит: «Димон, выручай, братан. Жена с этой шубой доконала. Заряди пятьдесят до понедельника». На следующий день в столовой этот же «братан» будет говорить со мной сквозь зубы, снисходительно похлопывая по плечу: «Ржавый, смотри там, чтоб к пятнице всё было!». Братство кончилось вместе с возвращенным долгом.
Пик абсурда настигает его в той самой пробке. Звонок по громкой связи. Голос пьяный и панибратский:
— Дима? Привет, это Серега! Мы тут на корпоративе у Кольки в «Праге»! Срочно нужно три штуки на запчасть, машина встала! Закинь на СБП, скину реквизиты, отдам завтра!
Дима смотрит в окно. В соседнем «Крузаке» парень в дорогом костюме говорит по телефону. Их взгляды встречаются. Сначала взгляд из «Крузака» — пустой, скользящий. Потом — щелчок узнавания. Лицо соседа расплывается в ухмылке «ой, блин, это ж Дима с завода!». Он тычет пальцем в свой телефон: мол, это я звоню, закидывай быстрее!
Дима медленно, как в триллере, качает головой. Нет.
Ухмылка на лице соседа слетает, будто её стёр ластиком. Остаётся чистая, неподдельная брезгливость. Как будто Дима не в деньгах отказал, а плюнул в салон его машины. «Крузак» притопивает газ и с визгом шин втискивается в первый же просвет, отрываясь от этого нищейсброуда, который ещё и жадный.
Финал: Ночной блюз и горький осадок бытия
Вечером я сижу в своей клетке, которую гордо называю «своей квартирой». Тишина. Телефон лежит экраном вверх. Молчит. Теперь он будет молчать до следующего «запрос на развитие». Я смотрю на свои руки. На эти грубые, в царапинах и следах солидола, руки. Для мира — это клеймо. Знак низкого сорта. Абсолютная немодность.
Но именно эти руки для всех тех людей — волшебный, немой кошелек. К которому обращаются в крайнем случае. Потому что я «простой». Потому что я «не пойму намеков». Потому что со мной можно не церемониться. Дать денег — стать на минуту «нужным». Не дать — моментально вернуться в статус прозрачного отброса. Удобная схема. Презирать — безопасно. Просить — выгодно.
Я выхожу вниз. Мой древний японец стоит под окном. Он немой, верный и не требует ни три тысячи на запчасть, ни пятьдесят на шубу. Ему нужно дешевое масло, бензин АИ-92 и умелые руки. Я завожу его. Двигатель отзывается ровным, честным, громким урчанием. Это звук моей реальности.
Я еду по ночному городу. Здесь, в темноте, я снова невидимка. Но здесь это — свобода. Здесь меня не оценивают, мне не улыбаются сквозь зубы, у меня не просят. И вот оно, самое страшное и самое смешное прозрение, которое приходит вместе с рокотом старого мотора:
Я — отброс. Но отброс ответственный. Фундамент, который приняли за помои. Мир, который смотрит на меня свысока, держится на этих моих грубых руках. На моем умении заставить работать сломанное. На моей готовности вкалывать. Он презирает меня, но он паразитирует на мне — и финансово, когда нужны деньги, и физически, когда нужно, чтобы его машины ездили, его трубы не текли, его мир крутился.
Включаю дворники. Они с шуршанием смывают с веткого пыль и брызги от шин тех, кто умчал вперед. Бесит? Еще как. Но завтра я снова надену робу, сяду в своего самурая и поеду в свой цех. Туда, где меня уважают не за толщину кошелька, а за толщину навыка. Туда, где я — не фон, а мастер. В этой горькой, абсурдной, несправедливой правде — моя единственная и очень хрупкая победа. Победа, о которой никто никогда не узнает. Потому что для них я останусь просто Ржавым. Отбросом с активной кредитной линией.
Вот такие дела. Всем спасибо.