*Карагыс – буквально Черная девушка
Шестиглазая Карагыс (Алты каракту Карагыс). Записала Е.П. Кандаракова от А.Б. Курускановой, 1882 г.р. в с. Иткуч Турочакского р-на Республики Алтай. Перевод К.М. Макошевой.
Давным-давно это было. Жил старик Ак-Каан (Белый Хан), [имевший] свой народ, скот, жену. У него ни детей, никого не было. Долго-долго жили они, [однажды] старуха потребовала: «У основания семи небес* есть шаман Дьелвис с семью бубнами*. Съезди к нему, пусть пошаманит: есть ли кут (душа-зародыш) ребенка?» – так сказала.
Она перегнала один тажур* араки (молочная водка, перегнанная из заквашенного молока). Старик поймал своего рыже-серого коня, широкий потник, подобный золоту, положил, вьючное седло перекинул, шестьдесят подхвостников надел, шестьдесят подпруг натянул. Один тажур араки приторочил, пересчитав шесть стремян, сел [на лошадь] и отправился к шаману.
Ехал-ехал, хотя и далеко было до дальней земли, но все же доехал. К коновязи, к которой привязывают коней, [он] привязал своего рыже-серого коня, держа в руке свою араку, вошел в жилище. Один тажур араки поставил на тёр*, сам стал кланяться.
– Что почуял, что увидел, каан-бий*? – так шаман спросил.
– Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возращается*. Моя старуха попросила, чтобы [вы] пошаманили и узнали: есть ли кут ребенка, потому приехал, – сказал.
– Разве я шаман, столько не шаманил, – сказал шаман и, взяв колотушку, принялся шаманить. Перестав шаманить, сказал: – У тебя во дворе есть рыжий жеребец, вожак табуна. Сделай им жертвоприношение, он и есть кут ребенка.
Старик Ак-Каан, выслушав его, приехал домой. Когда вернулся, старуха вышла навстречу и спросила:
– Что сказал шаман?
Ак-Каан ответил:
– Шаман сказал, что у меня во дворе есть рыжий жеребец, вожак табуна; если им сделать жертвоприношение, то, оказывается, будет кут ребенка.
Жена стала требовать у старика, чтобы он привез шамана и сделал жертвоприношение. Ак-Каан без гнева и упрека поехал к шаману Дьелвису, [живущему] у основания семи небес.
Долго-долго ехал, хотя и далеко было до той земли, но все же доехал. Привязал коня к коновязи, вошел в жилище, стал кланяться.
– Теперь что случилось? – так шаман спросил.
– Пришел позвать, чтобы сделать жертвоприношение, – так сказал старик.
– Что я столько не шаманил, – так сказав, шаман подал старику семь бубнов.
Старик, навьючив бубны, поехал [с шаманом] домой. Поехал, вернулся в свой дьурт (стойбище, государство, род, дом, семья). Поймав рыжего жеребца, сделали жертвоприношение. Завершив жертвоприношение, приехали в свой дьурт. Переночевав, на другой день [он] поехал отвозить шамана домой.
Долго-долго ехал, хотя и далеко было до дальней земли, но съездил; когда вернулся домой, старуха, оказывается, была на шестом месяце беременности. После того, как еще немного пожили, старуха родила семерых мальчиков.
Жили-пожили, старуха опять стала требовать у старика:
– Обшивая, снаряжая этих парней, зрение мое стало портиться, кто их будет обшивать, снаряжать? За шестью небесами* есть шаман Алаш с шестью бубнами. Съезди туда, попроси пошаманить: есть ли кут девочки?
Она перегнала один тажур араки. Старик, поймав рыже-серого коня своего, положил широкий потник, золоту подобный, перекинул вьючное седло, надел золотой подхвостник, подтянул золотые подпруги. Один тажур араки приторочил, пересчитав шесть стремян, сел на коня и поехал. Хотя и далеко было до дальней земли, коль поехал, доехал до шамана Алаша с шестью бубнами. Привязав коня к коновязи, стал кланяться.
– Что ты кланяешься, каан-бий? – так шаман спросил.
– Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возвращается. Моя супруга попросила, чтобы [вы] пошаманили, есть ли кут девочки, поэтому приехал, – так сказал старик Ак-Каан.
Взяв свою колотушку, шаман стал шаманить. После того, как пошаманил, сказал:
– Во дворе у тебя есть рыжая кобыла, вожак табуна. Сделай ею жертвоприношение, она и будет кут девочки.
Выслушав его, старик вернулся. Когда вернулся, жена вышла ему навстречу:
– Что сказал шаман? – так спросила [она].
Старик рассказал все, что ему сказал шаман. Старуха опять стала надоедать мужу, чтобы [он] сделал жертвоприношение рыжей кобылой. Старик Ак-Каан сел на своего рыже-серого коня и поехал к шаману Алашу.
Доехав, привязав коня к коновязи, зашел в его золотой ёргё (öргöö – дворец, большой войлочный аил). Войдя, [он] стал кланяться.
– Теперь что случилось, каан-бий? – так спросил шаман.
– Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возвращается. Приехал позвать, чтобы сделать жертвоприношение рыжей кобылой, – сказал он.
– Разве столько я не шаманил, зачем так кланяешься? Так и быть, поеду и сделаю жертвоприношение, – так сказав, [он] подал старику шесть бубнов, тот их навьючив, поехал.
Вернувшись, подумал так: «Чем делать жертвоприношение вожаком табуна, рыжей кобылой, лучше сделаю рыжей собакой, которая [сидит] возле моего порога». Рыжую собаку он увез и сделал жертвоприношение. Переночевав, поехал отвозить шамана домой. Отвез и вернулся. Хотя и далеко было до дальней земли, но съездил и приехал домой. Когда он приехал домой, его старуха, оказывается, была на шестом месяце беременности. Прожили еще немного времени и жена родила, [ребенком] была девочка с шестью глазами.
У старшего сына было имя Мака-Маатыр (Богатырь Мака). Однажды тот лежал и не мог заснуть. В колыбели девочка туда качнулась, сюда качнулась, [затем] встала и пошла. Поймав одного теленка, бросила в печь. Немного поджарив, вытащила и стала есть: большие кости изо рта выходили, мелкие кости из ноздрей выходили. Она кости сожгла, пепел сдула. В колыбели туда качнулась, сюда качнулась, [затем] легла и заснула.
Во второй день Мака-Маатыр опять лежал, не спалось. Колыбель туда качнулась, обратно качнулась, девочка встала из колыбели и пошла. Одного жеребенка поймала и принесла. Она швырнула его в печь. Немного поджарив, стала есть: мелкие кости из ноздрей выходили, крупные кости изо рта выходили. Кости сожгла. Колыбель туда качнулась, сюда качнулась, она легла и заснула. Так прошли сутки.
На третий день люди опять крепко заснули. Мака-Маатыру не спалось. Когда наступила полночь, колыбель туда качнулась, сюда качнулась, девочка из колыбели встала и пошла. Принесла одного бычка и сунула в печь. Немного поджарив, стала есть: большие кости изо рта выходили, мелкие кости из ноздрей выходили. Кости сожгла, пепел сдунула. В колыбели туда качнулась, сюда качнулась, легла и уснула.
На утро Мака-Маатыр сказал матери:
– Приготовь припасы. Я на два-три дня на охоту хочу съездить.
Попросив [мать] приготовить припасы, он стал собираться на охоту. Младшая сестра стала упрашивать его, чтобы он взял ее с собой.
– Я долго не буду. Через два-три дня вернусь. Позже, когда поеду надолго, поедешь вместе со мной, – сказал Мака-Маатыр. Уехал на охоту.
Поехал на охоту, поехал туда, куда ноги пойдут, куда голова поведет, сбежал, бросив дом. Сколько проехал, неизвестно, далеко уехал. Ехал-ехал, встретился ему Улуг-Пий (Великий Господин).
– Куда ты едешь, человек? – так спросил он.
– У кого нет семьи, семью хочу создать, у кого нет брата, братом хочу быть, – ответил он.
Улуг-Пий:
– Живи у меня, – сказал.
Мака-Маатыр у того бия стал [работать] слугой. У Улуг-Пия было три дочери. Две дочери были замужем, а третья дочь ходила и говорила: «За хорошего человека замуж пойду, хорошую одежду буду носить». Мака-Маатыр на этой младшей дочери и женился.
Много ли, мало ли пожили, два свояка стали наговаривать тестю:
– Дочь твоя, которая собиралась выйти за хорошего человека, хотела носить хорошую одежду, вышла за слугу. Твой хороший зять хвалился, что принесет самые большие перья птицы Пуруш*, – сказали они.
Улуг-Пий Мака-Маатыра позвал:
– Говорил ли ты, что принесешь перья птицы Пуруш? – спросил он, – иди принеси мне их, – сказал.
– Я не слышал ни о какой птице Пуруш и не говорил так, – сказал Мака-Маатыр.
Два свояка:
– [Ты] говорил, – так настаивали.
– Пойдешь – иди, не пойдешь – отрублю голову и положу вместо икр [ног], отрежу икры и положу вместо головы*, – так сказал тесть.
Мака-Маатыр, плача-рыдая, пришел к жене, рассказал ей все.
– Зачем ты плачешь? – так спросила жена. – Когда пойдешь отсюда, будет очень далекое место. Дальше пойдешь, будет болотистое место. Посреди болота будут стоять семь лиственниц, на вершине одной из лиственниц будет круглое гнездо птицы Пуруш, – сказала она.
Жена приготовила еду, Мака-Маатыр уехал.
Ехал-ехал, повстречалось ему болото. Посредине болота стояли семь лиственниц. На одной из семи лиственниц было круглое гнездо птицы Пуруш, под семью лиственницами лежало озеро. Из этого озера к семи лиственницам выползла семиголовая змея, семь раз обвиваясь вокруг дерева.
Мака-Маатыр уперся ногами в ямку, сел на кочку. Перед рассветом поднялся туман, на небе сверкнула молния. Он выстрелил во все семь голов змеи. Кровь, вытекшая из нее, образовала болото. Мака-Маатыр полез на вершину лиственницы. Когда он [туда] залез, там оказались птенцы птицы Пуруш.
– Э-э, дети, это был ваш пожиратель или был это ваш Кудай (бог)? Я его застрелил, – сказал он.
– Разве это [был] Кудай, это был пожиратель, который хотел съесть нас, -– сказали они. -– Мать и отец только что улетели на охоту, плача-рыдая, говорили, что они своих птенцов, как только подрастают, теряют, – так рассказали птенцы.
Пока Мака-Маатыр слушал их, подул сильный-сильный ветер и пошел мелкий-мелкий снег.
– Слезы из глаз отца бегут, – сказали птенцы.– Когда вернется отец, он тебя съест, – так сказав, они спрятали Мака-Маатыра в гнезде.
Отец прилетел:
– Пух-пух, туда, куда не ступала нога человека, какой человек ступил, там, где не было духа чужого, какой чужой дух появился, – так говоря, туда-сюда все раскидав, он улетел.
Он в когтях [одной ноги] принес одного марала, в когтях другой ноги – еще одного марала.
– Все равно пахнет чужим духом, – так сказал своим детям.
– Э-э, отец, пришел человек, сделавший [нам] добро. Он пристрелил семиглавую змею, посмотри, – сказали дети.
Когда отец пришел, посмотрел, тело семиглавой змеи лежало, превратившись в гору, а кровь ее превратилась в озеро.
– Куда ушел человек, сделавший добро? – спросил он.
– Чтобы ты [его] не съел, мы спрятали его под гнездо, – ответили дети. – Пусть он там сидит, не то прилетит обозленная [наша мать] и съест человека, – сказали они.
Подул сильный-сильный ветер, высокие деревья с корнями свалились, у низеньких деревьев верхушки были сломаны, [затем] пошел очень сильный дождь.
– Слезы из глаз матери льются, – сказали дети.
– Пух-пух, туда, куда не ступала нога человека, какой человек ступил, там, где не было духа чужого, какой чужой дух появился? так спросила мать.
Отец ответил:
– Спускайся-спускайся, жена, дети живы.
Жена в когтях [одной ноги] держала маралуху, в когтях другой еще одну маралуху принесла и спустилась. «Все равно пахнет чужим духом», – сказала она.
– Пришел человек, сделавший добро, – рассказал муж. – Чтобы мы его не съели, дети, оказывается, его спрятали под гнездо, – сказал он.
– Вытащите этого человека, – сказал он.
Дети [человека] вытащили.
– Откуда ты пришел, человек, куда идешь, человек? – спросили они.
– Была ли она вашим Кудаем или пожирателем, но я пристрелил эту змею, – сказал Мака-Маатыр.
– Хорошо было бы, если бы она была Кудаем, это ведь [был] наш пожиратель. Как только наши дети подрастали до этого возраста, то мы их теряли, – ответили птицы, муж и жена. – По каким делам пришел, человек? -– так спросили они.
– Пущенная стрела камня не минует, посланный человек от бия не возвращается. Каан мой Улуг-Пий попросил меня принести перья птицы Пуруш, поэтому пришел, – сказал он.
– Ну, жена, ты выдерни два пера своих и отдай. Что делать? Человек добро сделал. Эти дети окрепли, я и с детьми могу охотиться, – так сказала птица Пуруш. Птица-мать выдернула два больших пера и отдала.
Мака-Маатыр, навьючив их на коня, поехал. Хотя и далеко было до далекой земли, но доехал до дьурта каана. Он, сбросив перья у двери, сказал:
– Что ты хотел сделать из них, пусть тебе сделают это два твоих хороших зятя, – так сказав, ушел.
Два зятя так ничего и не смогли сделать.
– Пусть сделает тебе твой хороший зять, – сказали они и разошлись по домам.
Тесть позвал Мака-Маатыра, тот и сделал ему [нужную] вещь.
Мало ли, много ли они прожили. Два зятя опять наговаривают:
– Твой хороший зять хвалился, что он принесет зубы росомахи, живущей в слиянии семи рек, чтобы сделать таган (большой котел для приготовления пищи).
Тесть опять позвал Мака-Маатыра:
– Не ты ли говорил, что принесешь зубы росомахи, живущей у слияния семи рек, чтобы сделать таган? – так спросил Улуг-Пий.
– Ни о какой росомахе я не слышал, и не говорил, что принесу, – сказал Мака-Маатыр.
– Если пойдешь – иди, не пойдешь – голову отрублю и положу вместо икр [ног], отрежу икры и положу вместо головы, – сказал Улуг-Пий.
Мака-Маатыр, плача-рыдая, вернулся.
– Зачем он звал? -– так спросила жена.
– У слияния семи рек есть зуб росомахи, [Улуг-Пий] сказал, чтобы я принес его и сделал таган, -– так сказал Мака-Маатыр.
– Зачем из-за этого плачешь? Поедешь днем, у слияния семи рек будут стоять семь лиственниц. Под этими семью лиственницами будет спать росомаха. Один рог у ней в землю будет воткнут, другой рог к небу будет поднят. Если вцепишься в два рога, то наверняка возьмешь зуб, – так сказала жена.
Жена приготовила припасы. Мака-Маатыр уехал.
Долго-долго ехал, хотя и далеко было до той земли, но все же доехал. Доехал как раз в полдень. Под семью лиственницами спала росомаха. Один рог в землю воткнула, другой рог к небу подняла. Мака-Маатыр вцепился за два рога. Росомаха вскочила. Бежала-бежала, пробежала всю небесную ширь под девятью облаками. Не смогла сбросить. Спустилась на землю. Один рог воткнула в землю.
– Пожиратель ли ты, который пожирает, покоритель ли ты, который в плен уводит? – спросила росомаха.
– Я и не пожиратель, и не покоритель. Пущенная стрела камня не минует, посланный человек от бия пустым не возвращается. Великий мой каан велел мне принести зуб росомахи, поэтому и прибыл, – сказал он.
– Если так, то почему сразу не сказал? Силы мои, с которыми я жила бы три года, иссякли. Если твой каан Улуг-Пий просит, то вырву и отдам [свои зубы], конечно, – так сказав, вытащила два своих зуба и отдала.
Мака-Маатыр, взвалив на коня два зуба, навьючив их, поехал.
Вернувшись, отвез зубы и сказал:
– Пусть твои хорошие два зятя сделают то, что надо, – и пошел домой.
Два зятя стали делать таган и не смогли сделать.
– Пусть сделает твой хороший зять, – сказали они и бросили.
Мака-Маатыр сделал таган.
Мало ли, много ли пожили. Два зятя опять начали наговаривать:
– [Он] хвалился, что привезет младшую дочь Кудая, – говорили они.
Улуг-Бий позвал Мака-Маатыра и спросил:
– Не ты ли хвалился, что привезешь мне младшую дочь Кудая?
– Не говорил и не слышал, – ответил Мака-Маатыр.
Улуг-Бий сказал зятю:
– Если пойдешь – иди, если не пойдешь – отрублю голову и положу на место икр [ног], отрежу икры и положу на место головы.
Когда Мака-Маатыр пришел домой, жена спросила:
– Зачем вызывали?
– Сказал, чтобы я привез младшую дочь Кудая, – сказал он.
Жена:
– Зачем ты плачешь? – спросила.
Жена, собирая все, что есть по горам, сшила хорошую, добротную шубу, собирая все, что есть по лугам, сшила шубу еще лучше. Шуба, сшитая из всего того, что было собрано из реки, светилась, как луна, сверкала, как солнце, оказалась самой лучшей. Сто тажуров араки превратила в один тажур.
– На том месте, где Кудай берет воду, сделаешь жилище и будешь там жить. В первый день повесишь шубу, сшитую из всего того, что было собрано из гор, и будешь лежать. В шалаше своем постелишь белый пышный ковер. Придут три сына Кудая и спросят: «Кому и за что ты отдашь это, Мака-Маатыр?» – скажешь: «Отдам ковер, если твоя сестра покажет мне половину своего лица». Во второй день повесишь шубу, сшитую из всего того, что было собрано из лугов, и будешь лежать. Когда три сына Кудая спросят у тебя: «Кому и за что отдашь?» – ты ответишь: «Если сестра ваша покажет пуговицу под мышкой, то отдам». В третий день повесишь шубу, сшитую из всего того, что было собрано из рек, и будешь лежать. Сыновья Кудая если спросят тебя: «Кому и за что отдашь эту шубу?» – то ответишь: «Если ваша сестра выпьет араку из наперстка, то отдам». Так жена научила его. Шубы все свернула, уложила, приготовила припасы. Муж приторочил [все] к седлу и поехал.
Не доезжая до владения Кудая, [он увидел, что] там удивительно красивое место. Это было то место, где росли белые березы, где вперемешку лежал белый и серый песок. Доехал до места, где Кудай брал воду. Постелил белый пышный ковер, вывесил шубу, сшитую из всего того, что было собрано из гор, и лежит.
Утром люди, готовящие еду Кудаю, пришли за водой. Они увидели человека, который лежал, повесив удивительно красивую шубу. Чтобы не забыться, они отрубили свои большие пальцы, бросили и убежали. Чтобы рассказать трем сыновьям Кудая. Когда рассказали, сыновья Кудая пришли, спросили:
– Какому человеку и за что ты отдашь эту шубу?
– Если сестра ваша покажет половину своего лица, отдам, так сказал Мака-Маатыр.
Те побежали к сестре. Когда пришли, сестра расчесывала золотым гребнем свои золотые волосы.
Братья сказали:
– Мака-Маатыр вывесил удивительно красивую шубу и лежит [там]. Он сказал, что отдаст ее, если наша сестра покажет половину своего лица.
– Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете то, чего нельзя требовать*, чужой запах не буду нюхать, чужую еду не буду есть, другим запахом не буду дышать, другую еду не буду есть*, половину лица не буду показывать, – так сказала сестра.
– Что с тобою случится, если покажешь половину лица? – обиделся старший брат.
– Чем обижать брата, лучше обижу себя, – так подумав, девушка пошла к жилищу Мака-Маатыра с золотым гребешком в руке.
Мака-Маатыр успел увидеть половину лица девушки или нет, она тут же ушла. Братья взяли шубу и ушли.
Во второй день он вывесил шубу, сшитую из всего того, что было собрано из лугов, и лежит. Утром [люди Кудая] опять спустились за водой. Видят: сегодняшняя шуба краше вчерашней. Чтобы не забыться, отрезали свои мизинцы, бросили и убежали. Пошли [они] и рассказали сыновьям Кудая. Пришли сыновья Кудая:
– Кому и за что отдашь эту шубу? – спросили они.
– Отдам, если ваша сестра покажет пуговицу брата, что у нее под мышкой, – сказал Мака-Маатыр.
Те прибежали к сестре:
– Вчерашняя шуба так себе, сегодняшняя шуба еще лучше. Он говорит, что если наша сестра покажет пуговицу, что у нее под мышкой, то отдаст, – сказали они.
– Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете то, чего нельзя требовать, чужой запах не буду нюхать, чужую еду не буду есть, другим запахом не буду дышать, другую еду не буду есть, – так сказала сестра.
– Раз ты даже не хочешь мне достать эту шубу, разве я нужен людям, – так сказав, обиделся средний брат.
– Чем ломаться костям моего брата, пусть лучше ломаются мои белые кости, – подумала сестра и пошла к Мака-Маатыру.
Мака-Маатыр успел увидеть пуговицу или нет, как девушка тут же ушла. Три сына Кудая взяли шубу и тут же убежали.
На третий день он повесил шубу, сшитую из всего того, что было собрано из реки, и лежит. Утром [люди Кудая] опять спустились за водой. Висела шуба красивее вчерашней. Люди, видевшие ее, чтобы не забыться, отрезали свои уши и, бросив, убежали. Через некоторое время пришли три сына Кудая. Шуба так шуба: светится, как луна, сверкает, как солнце.
– Эту шубу какому человеку и за что отдашь? – спросили они.
– Если ваша сестра выпьет араку, налитую в наперсток, тогда отдам, – сказал [он].
Парни побежали к сестре:
– Сегодняшняя шуба еще лучше, чем вчерашняя: светится, как луна, сверкает, как солнце. Мака-Маатыр сказал, что если наша сестра выпьет араку, налитую в наперсток, то отдаст, – говорят они.
– Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете того, чего нельзя требовать, чужой запах не буду нюхать, чужую еду не буду есть, другим запахом не буду дышать, другую еду не буду есть, араку в наперстке не буду пить, – сказала девушка.
– Двум братьям достала шубы, только мне не хочешь достать. Разве я нужен кому-то, – так обиделся младший брат.
– Чем обижать младшего брата, лучше обижу себя, – подумала девушка, взяв свой золотой гребешок, спустилась к Мака-Маатыру.
Три брата были вместе с ней. Он подал шубу и три брата, обрадовавшись, убежали.
Араку в наперстке он подал ей, девушка выпила, опьянела, упала на белый пышный ковер с золотым гребнем в руке, распустив свои золотые волосы. Мака-Маатыр завернул ее в белый пышный ковер, взвалил на спину и пошел.
Долго-долго шел, дочь Кудая попробовала пошевельнуться и поняла, что [она] жива, оказывается. Мака-Маатыр, взвалив ее на спину, несет, оказывается.
– Мака-Маатыр, что я плохого сделала, зачем меня так несешь? Сейчас я умру, ведь умереть мне недолго, – сказала она. Мака-Маатыр все молча идет.
– Калак-калак*, Мака-Маатыр, умираю, – сказала она. Мака-Маатыр молча идет.
– Мака-Маатыр, умираю, – говорит она. Мака-Маатыр, не слушая, идет.
– Мака-Маатыр, смерть моя пришла, – сказала она, тогда Мака-Маатыр подумал: «Человек, выпивший сто тажуров араки, действительно, может умереть от хмельного», – и развязал девушку.
Развязал и увидел, что светлое ее лицо стало похожим на мертвую печень, румяное лицо ее стало, как красная ржавчина. Как только освободил ее, она сотворила родник с белыми камушками, сделала золотой ковш. Выпила три ковша воды, вздохнула: «Ох!» Покрасневшее ее лицо оживилось. Села она и спросила у Мака-Маатыра:
– Что плохого я сделала? Зачем ты несешь меня, завернув так? – спросила.
Мака-Маатыр сказал:
– Пущенная стрела камня не минует, посланный человек от бия не возвращается. Тесть мой Улуг-Пий просил меня привезти младшую дочь Кудая, поэтому и несу, – сказал он.
– Если просил твой каан Улуг-Пий, то пойдем в его землю, – сказала она.
Трое сыновей Кудая пока мерили, сравнивали шубы, пока спорили, чья лучше, один говорит «у меня лучше», другой – у меня лучше; тут опомнились, а сестры нет, оказывается. Братья догнали свою сестру.
– Алтын-Тана (Золотая Пуговица), куда идешь? – так спросили они.
– Три дня подряд просили, не давая покоя. Разве вы никогда не видели шубы, преследуете меня. Я говорила вам, что чужую еду не буду есть, чужим запахом не буду дышать, другую еду не буду есть, другим запахом не буду дышать, зачем вы три дня подряд меня просите? Каан Улуг-Пий зовет. Пока я не дойду до него, обратно домой не вернусь, – сказала она.
Братья, одевавшие эти шубы, как будто бы и не одевали, бравшие эти шубы, как будто бы и не брали, опустив головы, возвратились домой.
Алтын-Тана и Мака-Маатыр дальше пошли пешком. Хотя и было далеко, но дошли до Улуг-Пия.
– Я сама не войду, Улуг-Пий пусть сам выйдет, – сказала Алтын-Тана.
Мака-Маатыр сказал Улуг-Пию:
– Я привел дочь Кудая. Она говорит, что сама не войдет, что пусть Улуг-Пий сам выйдет.
Улуг-Пий вышел. Румяное лицо его покраснело, как ржавчина, светлое лицо его потемнело, как печень*.
Алтын-Тана сказала:
– Э-э, Улуг-Пий, что плохого я сделала, зачем меня на эту землю позвал? Белый скот твой, народ твой, что в достатке живет, пусть превратятся в черную землю, сам ты стань красной лисицей и побеги, – так она прокляла.
Скот и народ его черной землей стали, Улуг-Пий сам стал красной лисицей и убежал прочь.
Мака-Маатыр и Алтын-Тана поженились и ушли отсюда. Мало ли, много ли шли, на берегу белого моря, у подножия белой горы твердую землю раскапывая, добротный дом поставили, мягкую землю раскапывая, железный дом построили, стали жить.
Долго-долго жили они [вместе]. [Как-то] Мака-Маатыр уехал на охоту. Взобравшись на склон белой горы, всматриваясь в дьурт отца, сел и стал плакать. Поплакал, выплакавшись, он вернулся домой. Алтын-Тана спросила:
– Почему ты плакал, Мака-Маатыр? На мой шелковый платок упали три слезинки.
– Грудью своей напоролся на ствол дерева, – так сказал.
Назавтра он опять уехал на охоту. Алтын-Тана хозяйку веток старуху Шыпылдай отхлестала и отпустила.
– Твое дитя задело грудь моего мужа, -– сказала она.
Мака-Маатыр, взобравшись на гору, повернувшись в сторону дьурта отца, стал плакать. Когда вернулся домой, Алтын-Тана спросила:
– Сегодня почему ты плакал, Мака-Маатыр? На мой шелковый платок упали три слезинки.
– Наткнулся своим глазом на дудку, – сказал он.
Переночевав, Мака-Маатыр опять уехал на охоту.
Алтын-Тана поймала мать дудок – старуху Конгылдай:
– Твои дети истыкали глаз моему мужу, за которого я вышла девушкой, – так говоря, отхлестав, отпустила ее.
Мака-Маатыр, поднявшись на гору, опять наплакался. Когда вечером он вернулся, Алтын-Тана спросила:
– Сегодня почему плакал? На мой шелковый платок упали три слезинки, – сказала она.
– Поднялся ветер и в глаз попал песок, – сказал он.
Назавтра [Мака-Маатыр] опять уехал на охоту. Алтын-Тана поймала мать ветра – старуху Сапылдай:
– Поднялся ветер и в глаз моего мужа попал песок, – так говоря, отхлестала ее.
Старуха Сапылдай [тут]:
– Ты, дочь самого Кудая, невинных людей зря бьешь. Он смотрит на дьурт своего отца и плачет, – сказала, и тогда [Алтын Тана] перестала бить ее.
Мака-Маатыр приехал домой, Алтын-Тана спросила:
– Зачем заставляешь бить невинных людей? Ты, оказывается, глядя в сторону дьурта отца, плачешь. Что есть в дьурте твоего отца? Только шестиглазая девица есть, – сказала она.
Мало ли, много ли прожили. Мака-Маатыр однажды сказал:
– Хочу сходить в дьурт отца, старуха, – сказал.
– Что есть в дьурте отца твоего? Только шестиглазая девица есть, – так сказав, Алтын-Тана не отпустила его.
Много ли, мало ли пожили еще. Мака-Маатыр ходил-ходил и опять сказал:
– Хочу сходить в дьурт отца.
Жена опять его не отпустила. Опять стали жить. Мака-Маатыр в третий раз сказал:
– Хочу сходить в дьурт отца, – сказал.
Алтын-Тана поймала шестиногого сивого рысака. Мака-Маатыр сел на рысака, помчался в путь.
Когда осталось ехать полдня, Мака-Маатыр превратился в зайца и побежал. В конце пути горностаем стал, бежал-бежал, колонком стал, дальше пополз змеей. Полз, полз и ящерицей стал, потом превратился в дождевого червя.
Превратившись в червяка, он полз под землей, выполз из-под порога в обличье червяка. Став комаром, полетел и сел на верхушку дымохода. Сел, осмотрелся вокруг и увидел, что там, где стоял скот, выросла зеленая крапива, там, где жил народ, вырос лопух. Заглянул в жилище, там только шестиглазая девица. Она сидела возле очага, – шах! -– прорыгнув, «это кости моих родственников» сказала, – шах! – прорыгнув, «это кости моих родителей» сказала, – шах! – прорыгнув, «это кости моих братьев» сказала. «Куда же ушел мой брат Мака-Маатыр? – так сказав, сидела. – Куда он сбежит, встретится где-нибудь», – сказала. Посмотрела наверх -– ее брат Мака-Маатыр сидит на дымоходе. [Она] схватила нож в тёре и полезла за Мака-Маатыром. Мака-Маатыр оттуда спрыгнул, сел на шестиногого своего коня и пустился вскачь. Шестиглазая девица успела отрубить только одну ногу коня.
– Съем ее и дальше побегу, куда он денется, -– сказала она.
Охотник на пятиногом коне пять гор, пять рек перевалил. Сестра, догнав, еще одну ногу коня отрубила.
– Пока это съем, куда он далеко убежит? – сказала она.
Мака-Маатыр же четыре реки и четыре горы перевалил. Шестиглазая девица догнала его, брат с сестрой схватились – и началась борьба.
Алтын-Тана тут видит: Мака-Маатыр бьется с шестиглазой Карагыс. Она пошла к ним.
– Шестиглазая Карагыс, ты съела белый скот, съела весь свой народ, съела мать-отца. Не трогай моего мужа, – сказала Алтын-Тана.
Карагыс тут слышит, что дочь Кудая говорит:
– Пеек (междометие, выражающее возглас досады людоедки), видно, быть моей могиле здесь, – сказала. – Домой, домой, домой, – сказав, она побрела домой.
Мака-Маатыр и Алтын-Тана стали жить дальше.
Кап, шёк!*
Примечания
- У основания семи небес… (Jemu тегри тозинде…) – по мифологии алтайцев небо многослойно, имеет свое основание, т.е. начало, и дно, т.е. конец.
- …шаман Дьелвис с семью бубнами… (…jети туўрлў Jелвис кам пар…) – владение семью бубнами означает достижение шаманом более высокой ступени посвящения. Дьелвис ассоциируется с именем одного их представителей подземного мира.
- Тажур (тажуур) – кожаный сосуд для хранения араки
- Тёр (тöр) – передняя, почетная часть юрты, расположенная напротив входа
- – Пущенная стрела от камня не возвращается, посланный гонец от бия не возвращается (Аткан ок таштыҥ ньанмас, ийген элши пийдиҥ ньанмас) – устойчивая эпическая формула клятвы, означающая, что поручение обязательно будет выполнено; аналогично выражению «лучше умереть, чем вернуться, не выполнив поручение».
- Бий (пий) – господин, начальник
- Каан – хан, предводитель племени, государства
- За шестью небесами… (Алты тегри тозинде…) – по мифологии алтайцев небо многослойно, имеет свое основание, т.е. начало, и дно, т.е. конец.
- …птицы Пуруш… (…Пуруш куштын…) – мифологическая птица, к которой героя отправляют с трудным заданием.
- …отрублю голову и положу вместо икр [ног], отрежу икры и положу вместо головы (…пажыҥ кеес, палтырыҥа саларым, палтырыҥ кеес, пажыҥа саларым…) – устойчивая эпическая формула, выражающая угрозу перепутать части тела с тем, чтобы человек после смерти в ином мире не смог принять собственный облик и не смог жить второй жизнью.
- – Смеетесь над тем, над чем нельзя смеяться, требуете то, чего нельзя требовать… (Ожовонöрин джолöр, ньекевести ньекелер…) – устойчивая эпическая формула для выражения крайнего негодования и скрытой угрозы при требовании нарушить какой-либо запрет.
- …чужой запах не буду нюхать, чужую еду не буду есть, другим запахом не буду дышать, другую еду не буду есть… (…кунук jыды jытавасым, кунук ажы таатпасым, jалык jыды jытавасым, jaлык ажы jeвесим…) – устойчивая эпическая формула, выражающая отказ от исполнения запретной просьбы, так как небесная дева – представительница Верхнего мира – не может контактировать с представителем Среднего мира – мира людей: приобщение к другому миру влечет за собой изгнание из своего.
- Калак (калак-кокый, э-э, калак, калак-корон) – междометие-восклицание при сильном эмоциональном состоянии; выражение боли, страха
- – Румяное лицо его покраснело, как ржавчина, светлое лицо его потемнело, как печень (Кызыл парган шырайы кызара таттап парды, ортон парып шырайы олгон паар шылап парды) – буквально «Румяное лицо его заржавело докрасна, затем светлое лицо его почернело, как мертвая печень».
- Кап, шёк – финальная формула сказки.
О сказке
Шестиглазая Карагыс (Алты каракту Карагыс). Записала Е.П. Кандаракова от А.Б. Курускановой, 1882 г.р. в с. Иткуч Турочакского р-на Республики Алтай. Перевод К.М. Макошевой.
Аграфена Баяковна Курусканова родилась в с. Курмач-Байгол Турочакского р-на. От нее записано большое количество загадок. Сказки она слышала от матери.
В публикуемом тексте в начале и в конце присутствуют два международных сказочных сюжета, подобное соединение мотивов сюжета зафиксировано в единственном варианте. Один из сюжетов встречается еще в трех вариантах. В двух из них – у супругов был один сын, у черта выпросили кут (душа-зародыш) девочки, родившаяся девочка съедает всех, гонится за братом, его спасают охотники, убивают людоедку. Еще один вариант более схож с публикуемым текстом, но в нем варьируется начало сказки: Дьайаачы (Творец) разгневался на Ак-Каана за то, что тот, когда был болен, в жертву ему принес собаку, а не жеребца, и творец одарил его восемью дочерями, из которых последняя была шестиглазой людоедкой; нет эпизода женитьбы на дочери бия, герой сразу женится на небесной деве.
Эпизоды о птице Пуруш и о добыче зуба росомахи могут быть частью других волшебных сказок.
Эпизод погони сестры-людоедки схож с эпизодом погони чудовища Дьелбегена за мальчиком.
Действие – старшие зятья Улуг-Бия наговаривают на героя – индивидуальная связка, с помощью которой мотивируются поручения: найти птицу Пуруш, добыть зуб росомахи, привезти небесную деву.
Действие – герой поднимается на гору, видит родное стойбище – индивидуальная связка для нового соединения сюжета.
В европейских сказках девушка-людоедка съедает всех, кроме царя, которому удается разрушить чары, она превращается в обыкновенную девушку, выходит за него замуж.
В турецких сказках отсутствует присоединение сюжета о посещении небесной девы, сестру-людоедку уничтожает конь героя.
Текст записан на челканском диалекте.
Оригинальный текст
Использованы иллюстрации О. Ионайтис к книге алтайских народных сказок «Рыжий пес»: https://itexts.net/avtor-narodnye-skazki/326049-ryzhiy-pes-altayskie-narodnye-skazki-narodnye-skazki.html
- Ознакомиться с электронной версией книги можно на сайте Новосибирской государственной областной научной библиотеки (НГОНБ).
#большой_алтай, #алтгу, #россия, #сибирь, #алтай, #сказки, #фольклор, #культура, #ШестиглазаяКарагыс, #сказания, #фольклор_народов_алтая