Глава первая. Калитка
Май
Калитка заскрипела так, будто её не открывали лет десять. Наверное, так и было.
Я стояла на улице и смотрела на дом. Обои в окнах выцвели — видно даже отсюда. Трава во дворе по пояс. Крыльцо покосилось влево, будто дом устал и прилёг отдохнуть.
Двадцать два года назад я уехала отсюда. Восемнадцать лет, чемодан, поезд до Москвы. Мама махала с этого крыльца. Отец стоял у калитки — вот здесь, где сейчас стою я.
Они умерли три года назад. Один за другим, с разницей в четыре месяца. Я приезжала на похороны, но в дом не заходила. Ночевала у тёти Зины — через два дома. Говорила себе: потом разберусь. Потом продам. Потом.
Потом длилось три года. А теперь — вот.
Машина такси уехала. Чемодан стоял на обочине. Коробки — в багажнике грузовика, который привезут завтра. Или послезавтра. Водитель сказал "ну, в течение недели точно".
В течение недели. В Москве я бы возмутилась. Написала бы гневное сообщение. Потребовала бы конкретную дату, точное время. Здесь — кивнула и заплатила вперёд. Здесь время течёт иначе.
Я толкнула калитку. Она снова заскрипела — протяжно, жалобно. Будто спрашивала: зачем вернулась?
Хороший вопрос. Я бы тоже хотела знать ответ.
Первое, что я сделала — открыла окна. Воздух в доме был спёртый, тяжёлый, пахло старыми книгами и чем-то кисловатым. Пыль на подоконниках лежала ровным слоем, как снег.
Электричество работало. Тётя Зина договорилась — она вообще всё здесь держала под контролем. Раз в месяц заходила, проверяла трубы. Но внутри не убирала — сказала, не её это дело, чужие вещи трогать.
Чужие. Мамины платья в шкафу. Папины инструменты в сарае. Книги, которые я читала в детстве. Всё чужое теперь.
Я прошла по комнатам. Половица у двери скрипнула — та самая, которая скрипела всегда. Некоторые вещи не меняются. Или меняются так медленно, что человеческой жизни не хватает заметить.
В гостиной — диван. Тот же, на котором я засыпала перед телевизором. Тот же рисунок на обивке — коричневые ромбы на бежевом фоне. Мама хотела поменять, но отец говорил: зачем, этот ещё крепкий. Он оказался прав — диван пережил их обоих.
На кухне стоял чайник с отбитой ручкой. Мама не выбрасывала — говорила, рука привыкла. Теперь я понимаю. В Москве я меняла чайники каждые два года. Не потому что ломались — просто хотелось нового.
Здесь новое не нужно. Здесь всё старое, и в этом какой-то смысл. Какой — пока не понимаю.
Я поставила чайник на плиту. Газ тоже работал. Спасибо тёте Зине.
Пока вода закипала, я смотрела в окно. Грязное, мутное — не видно ничего, кроме расплывчатых силуэтов. Сад за стеклом превратился в зелёное пятно. Яблоня — в коричневую вертикаль.
Надо помыть. Потом.
Он появился, когда я сидела на крыльце с кружкой чая. Вышел из соседнего двора — того, что справа. Высокий, широкоплечий, в рабочих штанах и клетчатой рубашке. Руки большие, с въевшейся землёй под ногтями.
— Здравствуйте, — сказал он. Голос низкий, спокойный.
— Здравствуйте.
Он подошёл к забору. Остановился. Смотрел на меня молча — секунду, две, три. Я почувствовала, как хочется заполнить эту паузу словами. Любыми. Про погоду, про дорогу, про дом. Двадцать лет в Москве научили меня: молчание — это неудобно. Молчание надо заполнять.
В голове сами собой складывались фразы. "Погода сегодня чудесная, не правда ли?" "Давно здесь живёте?" "Красивый у вас забор." Профессиональная деформация. Двадцать лет копирайтерства — и теперь я не могу просто помолчать. Всё время ищу слова, формулировки, подходы.
— Вы Марина, — сказал он наконец. Не вопрос. Утверждение.
— Да. А вы?
— Николай. Сосед.
Он кивнул на свой дом. Я посмотрела — обычный деревенский дом, только ухоженный. Забор ровный, крыша целая, во дворе порядок.
— Вам помочь? — спросил он. — Вещи занести.
— Вещи только завтра привезут. Или послезавтра. Грузовик.
Он кивнул. Помолчал.
— Тогда с домом помогу. Крыша течёт. И крыльцо надо.
— Откуда вы знаете, что крыша течёт?
— Зимой смотрел. Снег лежал неровно.
Я не поняла, как по снегу можно определить течь. Но переспрашивать не стала. Что-то в его голосе не предполагало лишних вопросов.
— Спасибо, — сказала я. — Но я справлюсь сама. Найму кого-нибудь.
— Как хотите.
Он развернулся и пошёл к своему дому. Ни обиды, ни настойчивости. Просто ушёл.
Я смотрела ему вслед и думала: странный человек. Спросил — получил ответ — ушёл. Без попытки переубедить, без "да ладно, давайте помогу", без обычной деревенской навязчивости. В Москве за такое назвали бы равнодушным. Здесь, кажется, это называется по-другому.
А ещё я думала о том, как описала бы его для рекламы. "Надёжность, проверенная временем." "Качество, которому доверяют." Глупость какая. Человек — не товар. Но двадцать лет привычки не отключишь одной мыслью.
Грузовик приехал на третий день. К тому времени я уже успела убрать пыль, вымыть полы и выбросить половину того, что нашла в холодильнике. Не то чтобы там что-то было — тётя Зина давно всё убрала. Но я всё равно проверила. Дважды.
Ещё я помыла одно окно. То, что на кухне. Не всё — только нижнюю часть, до которой доставала без стремянки. Теперь через него было видно его двор. Кусок двора — скамейка, край сарая, угол клумбы.
Зачем мне видеть его двор? Не знаю. Просто — захотелось.
Водитель помог дотащить коробки до крыльца. Дальше — моё дело.
Коробок было двенадцать. Вся моя московская жизнь в двенадцати картонных коробках. Ноутбук. Одежда. Книги. Кое-какие документы. Чашка с надписью "Лучший копирайтер 2019" — подарок от коллег. Зачем я её взяла?
Первую коробку я подняла легко. Вторую — тяжелее. На третьей поняла, что зря отказалась от помощи.
Он появился, когда я тащила пятую коробку. Вышел из своего двора, подошёл молча. Взял коробку из моих рук. Понёс в дом.
— Спасибо, — сказала я ему в спину. — Но я правда сама...
Он не обернулся. Поставил коробку в прихожей. Вышел. Взял следующую.
Я хотела возразить. Открыла рот — и закрыла. Какой смысл? Он всё равно делал то, что решил делать. А я стояла на крыльце и смотрела, как он переносит мою жизнь из картона в дом.
Руки у него были большие, с мозолями на ладонях. Не офисные руки. Не те, что держали бокал шампанского на корпоративе в "Аквамарине". Другие.
Раньше я бы написала: "Руки настоящего мужчины — сильные, надёжные, способные на многое." Теперь смотрела на его руки и не могла подобрать слов. Может, потому что слова — это моя работа. А здесь — не работа. Здесь — жизнь.
Когда последняя коробка встала на своё место, он остановился в прихожей. Посмотрел на меня.
— Чай? — предложила я.
Он кивнул.
Мы сидели на кухне. Я — на табуретке, он — на стуле у окна. Чай стоял между нами. Он пил медленно, не торопясь. Молчал.
За окном — то самое, которое я помыла — садилось солнце. Свет падал на его лицо, и я заметила морщины в углах глаз. Глубокие, как у человека, который много щурится на солнце. Или много улыбается. Хотя он пока не улыбнулся ни разу.
Я не выдержала первая.
— Вы здесь всю жизнь живёте?
— Да.
— И никуда не уезжали?
— Нет.
Пауза. Я ждала продолжения. Его не было.
— Я тут выросла, — сказала я. Зачем-то. — В этом доме. Уехала в восемнадцать. В Москву.
Он кивнул. Отпил чай.
— Я знаю.
— Знаете?
— Я на три класса старше был. В одной школе учились.
Я посмотрела на него. Пыталась вспомнить. Высокий мальчик, на три года старше. 1987, 1988, 1989 год. Школа была маленькая — всего сорок человек. Я должна была помнить.
Не помнила.
— Простите, — сказала я. — Я не...
— Ничего. — Он поставил чашку. — Давно было.
— А вы помните? Меня — в смысле?
Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. Как тогда, у забора.
— Помню.
Что-то царапнуло внутри. Он помнил. Я — нет. Двадцать два года я жила в Москве, строила карьеру, меняла квартиры и мужчин, писала тексты про "уникальные торговые предложения" и "ценности бренда". А он жил здесь, в соседнем доме, и помнил девочку, которая уехала.
— Что вы помните? — спросила я.
Он встал. Отнёс чашку к раковине. Сполоснул.
— Волосы у вас были длинные. Коса до пояса.
Я машинально тронула затылок. Короткое каре. Десять лет как подстриглась. Сказали — так практичнее, современнее, удобнее.
— Всё меняется, — сказала я.
— Не всё.
Он кивнул на прощание. Вышел.
Я сидела на кухне и смотрела на его чашку у раковины. Он её помыл. Не оставил в раковине, как сделал бы любой мужчина из моей московской жизни. Помыл и поставил.
Мелочь. Но почему-то важная.
Вечером, когда стемнело, я сидела на крыльце и смотрела на звёзды. В Москве звёзд не видно — засветка, смог, высотки. Здесь небо было чёрным и густым, как бархат. И звёзды — яркие, колючие, близкие.
Где-то кричала сова. Или филин — я не знаю разницы. В детстве знала, а теперь забыла.
Я думала о том, что он помнит мою косу. Двадцать два года прошло, а он помнит. В Москве меня забывали через неделю после расставания. Иногда — раньше. Один раз парень написал "ты кто?" на моё сообщение через два месяца после того, как мы расстались. Два месяца.
А этот — двадцать два года.
Позвонила Яна. Подруга, коллега, соучастница всех моих московских авантюр. Последние десять лет мы работали в одном агентстве, пили вино по пятницам и жаловались на мужиков по субботам.
— Ну как ты там? — голос Яны звучал так, будто я уехала на Марс. — Жива?
— Жива. Разбираюсь с домом.
— Господи, Мариша, ну зачем тебе это надо? Продала бы и всё. Деньги — на первый взнос, и нормальная квартира в Москве. А не это... — она запнулась, подбирая слово. — Не это.
— Не хочу продавать.
— Почему?
Хороший вопрос. Я не знала ответа. Или знала, но не могла сформулировать. Двадцать лет я подбирала слова для чужих товаров. "Инновационное решение для вашего комфорта". "Премиальное качество по доступной цене". "Выбор тех, кто ценит настоящее". Для своей жизни слов не находилось.
— Устала, — сказала я наконец.
— От чего?
От всего. От Москвы, от пробок, от офиса с панорамными окнами. От кофе за триста рублей и разговоров про "личный бренд". От мужчин, которые исчезали после третьего свидания. От подруг, которые сочувствовали так, будто готовились к похоронам. От себя — той, которая научилась продавать всё, кроме собственного покоя.
— Просто устала, — повторила я. — Здесь тихо.
— Тихо — это когда ребёнок спит. А не когда ты в .... мира без горячей воды и интернета.
— Горячая вода есть. И интернет.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Тётя Зина провела. Сказала — внуки приезжают, надо.
Яна помолчала. Я почти видела, как она качает головой.
— Ладно, — сказала она. — Отдохни недельку. Но потом возвращайся. Тут без тебя скучно.
— Посмотрим.
— Мариша. Ты же не собираешься там остаться? Насовсем?
Я посмотрела на небо. Звёзды мигали — или мне казалось. Сова кричала где-то за лесом.
— Посмотрим, — повторила я.
На следующее утро Николай пришёл в семь. Я ещё спала — городская привычка вставать поздно. Проснулась от стука.
Он стоял во дворе с инструментами. Рядом — доски, рубероид, какие-то железки.
— Крышу буду делать, — сказал он, когда я вышла на крыльцо. — Дождь обещают.
Я хотела возразить. Сказать, что сама найму рабочих. Что не нуждаюсь в помощи. Что справлюсь.
Не сказала.
— Кофе хотите?
— Чай.
Он полез на крышу. Я пошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела в окно, как он ходит по крыше — уверенно, спокойно, будто всю жизнь этим занимался.
Наверное, так и было.
Пока он работал, я открыла ноутбук. Заказчик прислал бриф ещё вчера — текст для сайта клининговой компании. "Чистота — залог успеха! Доверьте уборку профессионалам!" Я смотрела на бриф и не могла заставить себя начать. Слова казались пустыми, бессмысленными. Как всегда, впрочем. Но раньше это не мешало. Раньше я просто писала — быстро, профессионально, без лишних мыслей.
Здесь мысли приходили. Ненужные, тяжёлые. О том, что я двадцать лет занимаюсь ерундой. О том, что мои тексты никому не нужны. О том, что где-то есть настоящая жизнь — и я её пропустила.
За окном стучал молоток. Николай чинил крышу. Делал что-то настоящее, полезное. А я сидела с ноутбуком и придумывала слова про уборку.
К обеду он закончил с крышей. Пообедал — молча, быстро, сосредоточенно. Я приготовила что было — макароны с тушёнкой из сельского магазина. Он съел всё, не жалуясь и не хваля.
Потом посмотрел на крыльцо.
— Ступенька третья. Шатается.
— Я знаю. С детства шатается.
— Починю.
Он чинил, я работала. Ноутбук на кухонном столе, чашка с остывшим чаем. Текст про "инновационную систему очистки воды". Двести рублей за тысячу знаков. Раньше казалось — нормальный заработок. Сейчас — просто слова.
"Чистая вода — залог здоровья вашей семьи". Какой семьи? Нет у меня семьи. Была — родители. Теперь — пустой дом и сосед, который помнит мою косу до пояса.
Я написала абзац. Перечитала. Удалила. Написала заново. Снова удалила.
За окном стучал молоток. Ритмично, спокойно. Тук. Тук. Тук.
Я закрыла ноутбук. Вышла на крыльцо.
— Николай.
Он поднял голову. Молоток в руке, гвозди в другой.
— Да?
— Вы... вам не скучно? Здесь?
Он подумал. Долго, несколько секунд. Будто вопрос требовал серьёзного ответа.
— Нет.
— А чем вы занимаетесь? Кроме... — я показала на крыльцо.
— Мебель делаю. На заказ.
— Столяр?
— Типа того.
Он вернулся к работе. Разговор закончился.
Я стояла на крыльце и думала: мебель на заказ. Стулья, столы, полки. Вещи, которые можно потрогать. Которые служат людям. Которые остаются, когда человека уже нет.
Мои тексты не остаются. Они живут неделю, месяц, потом — в архив, на свалку, в забвение. Никто не помнит копирайтера. Никто не говорит: "Этот стул сделал мастер Иванов, а этот текст написала Марина Сергеева".
— Готово.
Я вышла на крыльцо. Ступенька больше не шаталась. Перила — тоже.
— Сколько я вам должна?
Он посмотрел на меня. Пауза. Долгая.
— Ничего.
— Так нельзя. Вы работали целый день.
— Можно.
Он собрал инструменты. Пошёл к калитке. Остановился.
— Завтра приду. Крыльцо покрашу.
Калитка скрипнула за ним. Протяжно, жалобно. Всё так же.
Я стояла на крыльце, которое больше не шаталось, и думала: в Москве такое невозможно. В Москве всё имеет цену. За всё надо платить — деньгами, временем, вниманием. Здесь он чинит мой дом и не берёт денег. Почему?
Ответа не было. Или был — но такой, который я пока не готова была услышать.
Неделя прошла. Он приходил каждый день. Красил крыльцо, чинил забор, менял стекло в сарае. Молчал. Пил чай. Уходил.
Я привыкла к его молчанию. Не сразу — сначала оно давило, хотелось заполнить словами. Рассказать про Москву, про работу, про жизнь. Но он не спрашивал. А рассказывать тому, кто не спрашивает — странно.
Вместо этого я научилась молчать рядом с ним. Сидеть на крыльце, пить чай, смотреть на закат. Без слов. Оказалось — можно. Оказалось — даже хорошо.
Однажды я поймала себя на том, что не открывала ноутбук два дня. Не писала ни строчки. Просто жила — убирала дом, готовила еду, работала в саду. Руки болели от непривычки. Но это была хорошая боль.
В четверг вечером тётя Зина пришла с пирогом. Яблочный, из своих яблок. Мы сидели на кухне и пили чай.
— Николай-то прям прописался у тебя, — сказала она. — Каждый день вижу — идёт с инструментами.
— Помогает.
— Вижу, что помогает. — Она улыбнулась. — Хороший мужик. Одинокий только.
— Почему одинокий?
— А кто его знает. Замкнутый он. С детства такой был. Сестра у него — та разговорчивая, весёлая. А этот — молчун.
Я вспомнила его слова: "Дерево — оно честное. Как сделаешь — так и будет. Не обманешь." Может, поэтому молчит? Может, слова для него — как плохая работа. Лучше не делать, чем делать плохо.
— Ты к нему присмотрись, — сказала тётя Зина. — Мужик надёжный.
— Зачем мне к нему присматриваться?
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Затем.
И ушла, оставив пирог на столе.
В пятницу вечером он остановился у калитки.
— Спасибо, — сказала я. — За всё.
Он кивнул.
— Если что — я рядом.
Калитка скрипнула. Он ушёл.
Я стояла во дворе и смотрела на свой дом. Крыша не течёт. Крыльцо не шатается. Забор ровный. Внутри — чисто, светло, пахнет краской и стружкой.
За неделю он сделал больше, чем я успела бы за месяц. И ни разу не спросил — зачем я вернулась. Ни разу не сказал, что это глупо — бросить Москву ради умирающего села. Ни разу не посмотрел так, как смотрела Яна — с сочувствием и плохо скрытым недоумением.
Просто помог. И ушёл.
Ночью я лежала в своей старой комнате — той, которая была моей до восемнадцати лет — и смотрела в потолок. Обои всё те же — в мелкий цветочек, выцветшие. Люстра та же — стеклянная, с подвесками. Одна подвеска отсутствует — я отломала в детстве, хотела посмотреть, как падает свет без неё.
Двадцать два года. Сначала казались вечностью. Теперь — мгновением.
В Москве я была Мариной Сергеевной. Копирайтер, креативщик, "голос бренда". Знала, как написать текст, который продаёт. Как подать мысль, чтобы поверили. Как сделать из пустоты — историю.
Здесь я была просто Мариной. Дочкой тёти Веры и дяди Серёжи. Той, что уехала и вернулась. Той, у которой коса до пояса — была когда-то.
В Москве я знала правила. Знала, как одеваться на встречу, что говорить на собеседовании, как вести себя с мужчинами. Здесь правила были другие. Здесь молчание значило больше слов. Здесь помощь не требовала оплаты. Здесь время текло иначе — медленно, густо, как мёд.
Я закрыла глаза. За окном было тихо. Не московская тишина — нервная, напряжённая, готовая взорваться сиреной скорой или гудком машины. Настоящая тишина. Та, в которой слышно, как ветер шевелит листья яблони.
Завтра — суббота. Он не придёт, наверное. Выходные.
Почему-то от этой мысли стало грустно.
Глава вторая. Молчание
Сентябрь
Четыре месяца.
Я проснулась от того, что за окном падали яблоки. Глухой звук — раз в несколько минут. Шлёп. Пауза. Шлёп.
Сентябрь пришёл незаметно. Май перетёк в июнь, июнь — в июль, потом август, и вот — уже осень. Я не заметила, как лето кончилось. В Москве всегда следила за календарём: дедлайны, отпуска, квартальные отчёты. Здесь время измерялось по-другому. Когда посадили картошку — когда выкопали. Когда зацвели яблони — когда созрели яблоки.
Яблоки созрели. Падали в траву. Гнили, если не собрать.
Я встала, подошла к окну. Окно было чистым — я вымыла его в июне, целиком, со стремянкой. Теперь видела сад отчётливо. Яблоня справа — старая, с корявыми ветками. Яблоня слева — моложе, посажена отцом лет двадцать назад. Между ними — скамейка, которую поставил Николай в июле.
Его окна были тёмными. Рано ещё — половина седьмого.
За четыре месяца многое изменилось. Дом перестал пахнуть запустением — теперь пахло кофе, книгами, чем-то живым. Я перевезла из Москвы ещё несколько коробок — зимние вещи, какие-то безделушки, без которых, оказалось, не могу. Кружка "Лучший копирайтер 2019" стояла на полке — рядом с маминой фарфоровой собачкой.
Странное соседство. Московская награда и деревенская безделушка. Два мира на одной полке.
Работа шла. Тексты про очистку воды, средства для уборки, курсы личностного роста. Двести рублей за тысячу знаков. Иногда триста — если заказчик щедрый. Хватало на жизнь, на коммуналку, на продукты в сельском магазине.
Но я заметила — писать стало труднее. Не технически — слова по-прежнему складывались в предложения. Труднее стало врать. Каждый раз, когда писала "уникальное предложение" или "беспрецедентная скидка", что-то внутри морщилось. Как будто тело протестовало против фальши.
Раньше не замечала. Раньше это было просто работой.
Яна звонила каждую неделю. Сначала уговаривала вернуться. Потом — просто рассказывала новости. Кто уволился, кто женился, кто снова завёл тиндер.
— Мишка, помнишь Мишку из рекламного? — говорила она. — Так вот, он ушёл во фриланс. Говорит, заколебала эта крысиная возня.
— Понимаю его.
— Да ладно тебе. Ты же тоже во фрилансе теперь. Только черт пойми где.
Я смотрела в окно — на яблони, на забор, на крышу соседнего дома.
— Здесь хорошо, Ян.
— Это ты сейчас так говоришь. Подожди до зимы. Минус тридцать, дороги замело, ближайшая больница — в сорока километрах. Ты там с ума сойдёшь.
— Может быть. Посмотрим.
— Мариша, — голос Яны стал серьёзным. — Я понимаю, что ты типа нашла себя и всё такое. Но это иллюзия. Через год тебе станет скучно. Через два — невыносимо. Вернёшься, а место занято.
— Какое место?
— Твоё место. В жизни. В Москве. Здесь всё меняется быстро. Ты знаешь.
Знала. Двадцать лет в Москве научили меня: если остановишься — затопчут. Нужно бежать, догонять, обгонять. Всегда.
— Может, я больше не хочу бежать, — сказала я.
— А чего ты хочешь?
Хороший вопрос. Я не знала ответа. Или знала — но боялась произнести вслух.
— Посмотрим, — повторила я в который раз.
Николай приходил почти каждый день. Не для работы уже — работы не осталось. Дом был в порядке. Просто приходил. Сидел на крыльце. Пил чай. Молчал.
Мы научились молчать вместе. Это оказалось ценным умением. В Москве молчание означало конец разговора, неловкость, провал. Здесь — наоборот. Молчание означало, что слова не нужны. Что достаточно просто быть рядом.
Иногда он рассказывал что-то. Про лес, про погоду, про соседей. Короткими фразами, без подробностей. Я слушала и пыталась услышать то, что он не говорит.
— Грибы пошли, — сказал он однажды. — В берёзовой роще.
— Ты собираешь грибы?
— Иногда.
— Можно с тобой?
Он посмотрел на меня. Долго, внимательно. Потом кивнул.
Мы ходили в лес. Он шёл впереди — уверенно, быстро. Я — за ним, спотыкаясь о корни, путаясь в ветках. Городские ноги, городские привычки.
— Тут, — говорил он, останавливаясь. — Смотри.
И я смотрела. Гриб — белый, крепкий, с толстой ножкой. Стоял между мхом и папоротником, будто нарочно спрятался.
— Как ты его нашёл?
— Глаза.
Глаза. У меня тоже глаза. Но я бы прошла мимо. Не заметила. Двадцать лет в городе отучили видеть такие вещи.
Мы набрали корзину грибов. Дома я жарила их с картошкой, а он сидел на кухне и смотрел. Не помогал — просто смотрел. Это тоже было непривычно. Московские мужчины либо готовили сами, либо уходили в другую комнату. Этот — сидел рядом.
— Вкусно, — сказал он, попробовав.
— Правда?
— Да.
Одно слово. Но в нём было больше, чем в тысяче комплиментов.
В субботу утром он пришёл с досками под мышкой.
— Полку хочу сделать. Для книг.
Я не просила его делать полку. Не говорила, что книги стоят стопками на полу. Он заметил сам.
— Входи.
Он прошёл в комнату — ту, которая была моей спальней, а теперь стала кабинетом. Ноутбук на столе, рядом — кружка с остывшим кофе. Книги на полу — три стопки. Пастернак, Ахматова, Бродский. И почему-то детектив Донцовой — не знаю, как он сюда попал.
Николай посмотрел на книги. Потом — на стену.
— Сюда, — сказал он. — Нормально будет?
— Да. Спасибо.
Он достал инструменты. Начал работать.
Я пыталась вернуться к работе. "Натуральный состав, проверенное качество, забота о вашем здоровье!" Слова не шли. Я смотрела, как он измеряет стену, делает отметки карандашом, сверлит дырки для креплений.
Руки у него были такие же, как в мае. Широкие ладони, мозоли, въевшаяся земля под ногтями. Но теперь я заметила шрам — тонкую белую полоску на левом запястье. Раньше не видела. Или видела, но не обращала внимания.
— Откуда шрам? — спросила я.
Он не обернулся. Продолжал работать.
— Пилой. Давно.
— Больно было?
— Не помню.
Пауза. Звук дрели. Потом — тишина.
— Вы каждый день работаете? — спросила я. — В смысле — руками. Столярничаете.
— Да.
— Вам нравится?
Он остановился. Посмотрел на меня — долго, внимательно. Будто взвешивал, стоит ли отвечать.
— Дерево — оно честное. Как сделаешь — так и будет. Не обманешь.
— А людей можно обмануть?
— Можно. Но зачем?
Он вернулся к работе. Я сидела за ноутбуком и думала: вот он — ответ. Зачем обманывать? В Москве я двадцать лет занималась обманом. Красивые слова про некрасивые вещи. "Уникальное предложение", "беспрецедентная скидка", "только сегодня". Всё — враньё. Все знали, что враньё. Но продолжали говорить и продолжали покупать.
Здесь врать некому. Яблоне не скажешь "уникальная скидка" — она или плодоносит, или нет. Дому не скажешь "беспрецедентное качество" — он или стоит, или падает.
Николай не врёт. Николай делает. И это — честнее всех моих слов.
Полка получилась красивая. Простая, без украшений — доски, крепления, ничего лишнего. Но прочная. На такую можно поставить сто книг, и она не прогнётся.
— Спасибо, — сказала я.
Он кивнул. Сел за стол — там, где всегда сидел. У окна.
— Чай?
— Да.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела в окно — на его дом, на его двор. За четыре месяца я изучила этот вид наизусть. Знала, когда он встаёт, когда ложится, когда уходит в лес, когда возвращается. Не потому что следила — просто окно выходило на его двор.
Чайник закипел. Я заварила чай — тот, который он любит. Чёрный, крепкий, без сахара. Научилась запоминать такие мелочи.
Вернулась в комнату. Он сидел у окна и смотрел на книги — те, что ещё лежали на полу.
— Почитать можно?
— Конечно.
Он взял верхнюю книгу. Ахматова. Открыл наугад. Прочитал — молча, про себя. Положил обратно.
— Хорошо пишет.
Я улыбнулась. Первый раз за долгое время — настоящей улыбкой. Не вежливой, не рабочей, не той, которую надеваешь для фотографии.
— Ты читаешь стихи?
Мы перешли на "ты" где-то в августе. Не договаривались — просто случилось. Естественно, без усилий.
— Иногда. Зимой.
— Почему зимой?
— Летом некогда. Зимой — время есть.
Он отпил чай. Посмотрел на меня.
— Ты тут до зимы?
— Не знаю. Наверное.
— Дров заказать надо. Газа не хватит.
— Я думала — хватит.
— Не хватит. Декабрь холодный был в прошлом году. В этом — ещё холоднее будет.
— Откуда ты знаешь?
— Птицы. Раньше улетают.
Я не стала спрашивать, какие птицы. Просто кивнула. Он знал что-то, чего я не знала. Что-то про природу, про лес, про времена года. Что-то, чему не учат в московских офисах.
— Хорошо. Закажу дрова.
Он допил чай. Встал.
— Пойду. Дела.
Дошёл до двери. Остановился. Обернулся.
— Марина.
Впервые по имени. За четыре месяца — впервые так.
— Да?
— Если что — я рядом.
Он ушёл. Калитка скрипнула — всё так же, как в мае. Он так и не смазал её. Может, забыл. А может — не хотел. Может, ему нравился этот звук.
Я стояла у окна и смотрела, как он идёт к своему дому. Высокий, широкоплечий, надёжный. Четыре месяца рядом — и я до сих пор не понимала его. Почему помогает? Чего хочет? О чём думает, когда смотрит на меня долгим взглядом?
Не понимала. Но хотела понять.
Проблемы начались через неделю.
Я сидела за ноутбуком, работала. Очередной текст — на этот раз про курсы английского. "Свободный английский за три месяца! Гарантированный результат!" Враньё, конечно. За три месяца можно выучить основы, но не свободно заговорить. Но кого это волнует?
За окном начался дождь. Сначала мелкий, потом — сильнее. Потом — ливень.
Я встала, закрыла окно. Посмотрела на его дом.
Там было темно. Машины во дворе не было.
Странно. Он редко уезжал. Почти никогда.
Дождь усилился. Гром. Молния. Свет мигнул — и погас.
Электричество.
Я достала фонарик. Проверила пробки — вроде в порядке. Значит, авария на линии. Бывает. Тётя Зина предупреждала — здесь часто такое, особенно в грозу.
Можно переждать. Ноутбук на батарее — ещё часа три продержится. А потом?
А потом — ничего. Сидеть в темноте и ждать.
Я вышла на крыльцо. Дождь лил стеной. Его дом — по-прежнему тёмный. Куда он уехал? Когда вернётся?
Почему-то хотелось, чтобы он был здесь. Рядом. Просто знать — если что, он поможет.
Но его не было. И это — впервые за четыре месяца — пугало.
Электричество дали через пять часов. К тому времени я успела сжечь две свечи, съесть холодный ужин и написать половину текста при свете фонарика.
Когда свет загорелся, первое, что я сделала — посмотрела на его окна.
Темно. Всё ещё темно.
Следующий день — тоже. И следующий.
На третий день я не выдержала. Подошла к его калитке. Позвонила. Никто не открыл.
Пошла к тёте Зине. Она знала всё про всех.
— Николай? — тётя Зина налила мне чай — свой, травяной, с мятой. — Так уехал он. К сестре, в райцентр. У ней там что-то с мужем.
— Что — с мужем?
— Болеет вроде. Операция. Николай помогать поехал. Он же один в семье мужик, остальные — бабы.
Я пила чай и чувствовала себя глупо. Волновалась, не спала, представляла чёрт знает что. А он просто уехал к сестре.
— Когда вернётся?
Тётя Зина пожала плечами.
— Кто ж знает. Может, неделя. Может, две. Как дела там будут.
Неделя. Или две. Без него.
— Ясно. Спасибо за чай.
— Мариша, — тётя Зина посмотрела на меня поверх очков. — Ты к нему присмотрись.
— В каком смысле?
— В том самом. Мужик он хороший. Надёжный. Не пьёт, не курит, работает. Один вот только — всю жизнь.
— Почему?
— А кто его знает. Замкнутый он. С людьми тяжело сходится. Может, потому и один.
Я шла домой и думала: замкнутый. Тяжело сходится с людьми. Но со мной — сошёлся. Или нет? Может, я просто соседка, которой нужна помощь. Может, он так со всеми.
От этой мысли стало тоскливо.
Он вернулся через десять дней. Я увидела из окна — машина въехала во двор. Он вышел, достал сумку из багажника. Посмотрел на мой дом.
Я отпрянула от окна. Глупо — как школьница. Сорок лет, взрослая женщина, а прячется от соседа.
Через час он постучал в дверь. Стоял на крыльце с банкой мёда.
— Сестра передала. Со своей пасеки.
— Спасибо. Как она?
— Нормально. Муж пошёл на поправку.
Пауза. Я стояла в дверях, он — на крыльце. Между нами — порог.
— Зайдёшь?
Он помедлил. Покачал головой.
— Потом. Устал.
И ушёл.
Я закрыла дверь. Поставила мёд на стол. Смотрела на банку — стеклянную, с самодельной этикеткой. "Мёд липовый. Август 2026".
Он привёз мёд. Не позвонил, не предупредил, что уезжает. Просто исчез — и вернулся с банкой мёда. Будто это всё объясняет. Будто этого достаточно.
Что-то сжалось внутри. Не обида — что-то другое. Непонимание. Растерянность.
В Москве я бы знала, как реагировать. Написала бы сообщение, получила бы ответ. Всё просто, всё понятно. Здесь — ничего не понятно. Он не говорит. Он делает. Но что он делает — и зачем — я не знаю.
Следующие дни он держался отстранённо. Приходил — реже, чем раньше. Помогал — меньше. Разговаривал — ещё меньше, чем обычно.
Я ждала, что он объяснит. Расскажет про сестру, про мужа, про поездку. Ничего. Молчание.
Но это было другое молчание. Не то, уютное, которое было раньше. Тяжёлое. Давящее. Молчание, которое ставит стену.
В Москве я бы спросила напрямую. "Что случилось? Почему ты такой? Я что-то сделала не так?" Здесь — не решалась. Будто это нарушит какой-то негласный договор между нами.
Неделя прошла. Он приходил всё реже. Однажды я увидела его на улице — шёл мимо, в сторону леса. Я окликнула. Он обернулся, кивнул — и пошёл дальше.
Что происходит?
В пятницу я не выдержала. Пошла к нему.
Постучала в дверь. Он открыл — не сразу. Стоял в дверном проёме, смотрел на меня.
— Николай, — сказала я. — Что не так?
— Ничего.
— Неправда. Ты изменился. После поездки.
Он молчал. Смотрел куда-то мимо меня.
— Всё нормально, — сказал наконец. — Дела просто.
— Какие дела?
— Свои.
Свои. Не мои. Не наши — хотя какие "наши", мы даже не... ничего.
Я почувствовала, как поднимается злость. Горячая, густая, незнакомая. Как тогда, в Москве, когда очередной мужчина исчезал без объяснений. Только там я понимала правила игры. Здесь — нет.
— Знаешь что, — сказала я. Голос срывался. — Ты ничего мне не должен. Я не просила тебя помогать. Не просила чинить дом. Не просила... — я замолчала. Что ещё не просила? Не просила смотреть на меня так, будто видит насквозь. Не просила помнить мою косу до пояса. Не просила быть рядом — но он был. А теперь — нет.
Он смотрел на меня. Молча. Без выражения.
— Марина.
— Что?
— Иди домой. Поздно.
И закрыл дверь.
Я стояла на его крыльце и не могла пошевелиться. Руки были холодными. В груди — пусто.
Потом развернулась и пошла домой.
Ночью я не спала. Сидела у окна и смотрела на его дом. Там было темно.
Может, он прав. Может, я сама придумала то, чего не было. Сама решила, что мы — что-то. Сама нафантазировала близость из чашек чая и молчания.
В Москве я бы позвонила Яне. Выговорилась бы, выпила бы вина, посмеялась над собой. "Деревенский мужик, Мариша, ну чего ты ожидала?" Посмеялась бы — и забыла.
Здесь смеяться не хотелось.
Утром в его окне погас свет. Последний, который горел — на втором этаже. Погас — и дом стал совсем тёмным.
Я смотрела и думала: уехал? Обиделся? Что-то случилось?
Не знала. И спросить было некого.
Глава третья. Окно
Май
Год.
Ровно год с того дня, когда скрипнула калитка. Я стояла у окна и смотрела на сад. Яблони цвели — белые, пышные, с тем сладким запахом, который помнила с детства. Тогда казалось — так пахнет счастье. Сейчас — просто яблони.
Зима прошла. Та самая, которой пугала Яна. Минус тридцать, занесённые дороги, ближайшая больница в сорока километрах. Дрова кончились в феврале — но кто-то привёз ещё. Тётя Зина сказала — Николай попросил. Передал через кого-то. Сам не пришёл.
С сентября мы не разговаривали.
Он жил рядом — в том же доме, за тем же забором. Я видела его иногда. Выходил во двор, уезжал куда-то, возвращался. Кивал издалека. Не подходил.
Сначала было больно. Потом — привыкла. Или думала, что привыкла.
Зима оказалась не такой страшной, как обещала Яна. Да, холодно. Да, дороги замело. Да, однажды я три дня не выходила из дома, потому что сугробы были выше окна.
Но было в этом что-то правильное. Настоящее. Природа не притворялась, не надевала маску. Зима — это зима. Снег — это снег. Холод — это холод.
В Москве зима была другой. Слякоть, грязь, серое небо. Снег таял, не успев выпасть. Холод пробирал сквозь дорогие пальто и дизайнерские сапоги.
Здесь я купила валенки. Настоящие, войлочные. Тётя Зина посмеялась — сказала, молодёжь такое не носит. Я ответила, что мне сорок и я уже не молодёжь. Она махнула рукой — сорок, это ещё девочка.
В валенках было тепло. И это имело значение.
Работа продолжалась. Тексты про витамины, курсы, очистку воды. Но что-то изменилось. Я стала замечать, что пишу — и чувствую ложь. Каждое "уникальное предложение" отзывалось фальшью. Каждая "беспрецедентная скидка" царапала горло.
В январе я отказалась от заказа. Впервые за двадцать лет. Заказчик хотел текст про средство для похудения — "минус десять кило за неделю, без диет и спорта". Я написала: "Извините, не могу. Это невозможно физиологически, и я не хочу врать людям."
Заказчик удивился. Потом обиделся. Потом нашёл другого копирайтера.
Я сидела на кухне и смотрела в окно. Снег падал медленно, крупными хлопьями. На душе было странно. Не хорошо, не плохо — странно. Будто я сделала что-то важное, но не понимала — что именно.
Яна позвонила вечером.
— Мариша, ты с ума сошла? Отказалась от заказа? У тебя там всё в порядке?
— Да. Просто не захотела врать.
— Ты двадцать лет врёшь. Это называется копирайтинг.
— Может, хватит.
Она помолчала.
— Мариша. Что с тобой происходит?
Хороший вопрос. Что со мной происходит? Я живу в доме родителей, ношу валенки, отказываюсь от заказов. Человек, который помнил мою косу, больше со мной не разговаривает. Яблони за окном голые, снег по пояс, до весны — ещё два месяца.
— Не знаю, — сказала я. — Но мне нормально.
— Это не звучит нормально.
— Ян. Я в порядке. Правда.
Она вздохнула.
— Ладно. Но если что — звони. Всегда.
— Спасибо.
В феврале я начала писать. Не тексты на заказ — другое. Рассказы. О доме, о селе, о людях. О женщине, которая вернулась. О мужчине, который помнил её косу.
Сначала — для себя. Ночами, когда не спалось. Слова приходили сами — непривычные, настоящие. Не те, которые продают. Те, которые говорят правду.
Я писала о калитке, которая скрипит. О чае, который он пьёт без сахара. О руках с мозолями. О молчании, которое может быть близостью — и может быть стеной.
Писала и плакала. Не знаю почему. Может, потому что впервые за двадцать лет — не врала.
В марте показала одной знакомой из издательства. Старая связь из московской жизни — когда-то работали вместе, потом разошлись по разным агентствам.
Она прочитала. Позвонила.
— Марина. Это... это другое. Это настоящее.
— Правда?
— Пришли ещё.
Прислала. И ещё. И ещё.
В апреле пришло письмо. Издательство хотело сборник. Небольшой тираж, скромный гонорар. Но — книга. Моя книга.
Двадцать лет я писала для других. Теперь — для себя.
Сидела на кухне с этим письмом и не знала, что чувствовать. Радость? Наверное. Удивление — точно. И что-то ещё. Желание рассказать кому-то. Поделиться.
Посмотрела в окно. На его дом.
Нет. Не с ним. Не теперь.
Но почему-то именно ему хотелось рассказать больше всего.
Калитка скрипнула утром, в субботу. Тот же звук, что год назад. Протяжный, жалобный. Будто спрашивает: зачем вернулась?
Нет. Не тот же звук. Другой.
Я подошла к окну. Он стоял у калитки. Смотрел на дом.
Калитка не скрипела. Он её смазал. Когда? Зачем?
Сердце — нет, не забилось. Не буду врать. Просто остановилось на секунду. А потом пошло дальше.
Я отошла от окна. Сделала вид, что занята. Ноутбук. Текст. Рассказ, над которым работала третий день.
Стук в дверь.
Подождала. Досчитала до десяти. Открыла.
Он стоял на крыльце. Такой же, как год назад — высокий, широкоплечий. Руки в карманах. На висках — больше седины, чем я помнила.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Пауза. Долгая. Год молчания между нами.
— Можно?
Я посторонилась. Он вошёл.
Мы сидели на кухне. Как раньше — он у окна, я напротив. Чай между нами. Его чашка — та, из которой он всегда пил. Я не убирала её. Не могла.
Он молчал. Я — тоже. Год молчания научил терпеть.
— Калитку смазал, — сказал он наконец. — Зимой ещё. Ты не заметила?
Калитку. Я действительно не заметила. Думала — просто перестала скрипеть от мороза.
— Не заметила.
— Теперь не скрипит.
Я кивнула. Не знала, что сказать. Он починил калитку — молча, без спросу. Как чинил всё остальное. Но зачем теперь говорит об этом?
— Марина.
— Да?
— Я был неправ. Тогда, осенью.
Он смотрел в чашку. Не на меня — в чашку.
— У сестры... муж умер. Через неделю после операции. Осложнения.
Я молчала. Не знала, что сказать. Не было слов — даже у меня, которая двадцать лет жила словами.
— Я... не умею говорить. Никогда не умел. Проще молчать. Но ты думала, что я... что ты что-то сделала. А ты ничего не делала.
Он поднял глаза. Посмотрел на меня — прямо, без отступления.
— Я просто не знал, как быть рядом. С тобой. С кем-то. Когда внутри — вот так.
Что-то сжалось в груди. Не обида — другое. Понимание. Запоздалое, болезненное, но — понимание.
— Почему сейчас? — спросила я. — Почему не тогда?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Думал, тебе без меня лучше. Без моего молчания. Без...
— Без чего?
— Без меня.
Он встал. Отнёс чашку к раковине. Сполоснул. Поставил. Всё — как раньше. Те же движения, те же руки.
— Пойду.
— Подожди.
Он остановился у двери. Спиной ко мне.
— Ты всю зиму думал, что мне без тебя лучше?
— Да.
— А спросить?
— Не умею спрашивать.
Он обернулся. Смотрел — не виновато, не жалко. Просто смотрел.
— Я — плохой выбор, — сказал он. — Молчу, когда надо говорить. Ухожу, когда надо оставаться. Не умею... — он замолчал. — Не умею быть тем, кто нужен.
Я встала. Подошла к нему. Близко — ближе, чем когда-либо за этот год.
— А кто тебе сказал, кто мне нужен?
Он не ответил. Смотрел на меня — сверху вниз, молча.
— Может, мне нужен тот, кто молчит. Кто чинит калитку, не спрашивая. Кто привозит дрова через кого-то, потому что сам не может прийти. Может, мне нужен именно такой.
— Ты не знаешь, какой я.
— Знаю. Год смотрела.
Пауза. Его руки — по-прежнему в карманах. Мои — вдоль тела. Между нами — меньше шага.
— Марина.
— Что?
— Я помню, как ты смеялась. В школе. Громко, на весь коридор. Думал — счастливая какая. Потом ты уехала. Думал — хорошо ей там, в Москве. Счастливая.
— Я не была счастливой.
— Теперь знаю.
Он вынул руку из кармана. Протянул — медленно, осторожно. Дотронулся до моей — едва, кончиками пальцев. Его рука была тёплой, шершавой. Мозоли на ладони. Шрам на запястье.
— Мне сорок четыре, — сказал он. — Я ничего не умею, кроме как делать мебель. Я молчу, когда другие говорят. Я не знаю, как правильно.
— Я тоже не знаю.
— Но я хочу попробовать. Если ты...
Он не договорил. Не нужно было договаривать.
Я взяла его руку. Широкую ладонь, мозоли, шрам на запястье. Тот самый, про который хотела спросить — и не решалась.
— Больно было?
— Что?
— Когда пилой. Шрам.
Он посмотрел на наши руки. Переплетённые пальцы.
— Не помню, — сказал он. — Давно.
— Расскажешь потом?
— Потом — да.
Мы вышли на крыльцо. Солнце садилось за лесом — розовое, оранжевое, потом сразу синее. Как в первый день, год назад.
Сели на ступеньки — те, которые он чинил в мае. Рядом, но не слишком близко. Руки — на перилах. Рядом, но не касаются.
Яблони цвели. Запах — сладкий, густой. Тот самый.
— Николай.
— Да?
— Книгу хочу написать. Про это всё. Про дом. Про... — я замялась. — Про нас.
— Нас?
— Будет "нас"?
Он молчал. Долго. Так долго, что я успела подумать — вот оно, опять молчание. Опять непонимание.
Потом его рука сдвинулась на пару сантиметров. Коснулась моей.
— Будет.
Одно слово. Короткое, как всё, что он говорит.
Достаточно.
Сидели, пока не стемнело. Молчали — но это было другое молчание. Не пустое, не тяжёлое. Полное чем-то, чему я не знала названия.
Может, это называется — начало. Может — надежда. Может — просто два человека рядом, которые перестали бояться.
Когда совсем стемнело, он встал.
— Пойду.
— Приходи завтра.
— Приду.
Дошёл до калитки. Она не скрипнула. Он оглянулся — увидел, что я смотрю. Кивнул. Чуть улыбнулся — первый раз за год. Или за всё время.
Ушёл.
Я стояла на крыльце и смотрела на его дом. В окне загорелся свет — тот, на втором этаже. Загорелся — и не погас.
Год назад я приехала сюда, потому что устала. От Москвы, от работы, от ненастоящих людей. Искала настоящее — и нашла. Только не поняла сразу, что настоящее бывает молчаливым. Холодным иногда. Трудным.
Теперь понимаю. Или начинаю понимать.
Утром я открыла ноутбук. Новый документ. Чистая страница.
Начала писать.
"Калитка заскрипела так, будто её не открывали лет десять..."
За окном — сад. Яблони в цвету. Его дом — за забором. Свет в окне.
Будущее — неизвестно. Может, получится. Может, нет. Он так и будет молчать, когда надо говорить. Я так и буду ждать слов, которых не будет.
Но калитка больше не скрипит. И это — начало.
Не хэппи-энд. Не развязка. Просто — начало.
Мы оба слишком взрослые для сказок. Но может, взрослые сказки — про то, как люди учатся быть рядом. Медленно. Трудно. Молча.
Я смотрела на экран. Слова ложились на страницу — настоящие, неловкие, мои.
Двадцать лет я продавала чужие истории. Теперь — расскажу свою.
***
Калитка может перестать скрипеть, а жизнь — стать своей. Подписывайтесь на канал в Дзене, чтобы не пропустить новые истории, и заглядывайте в Telegram-канал