Измена — это не обязательно постель с измятыми простынями и чужой парфюм на воротнике. Иногда это детский вопрос, заданный между остывшими макаронами и просьбой включить мультик.
— Мам, а почему папа целовал тётю?
Миша сказал это так спокойно, будто спросил, почему небо голубое. Сидел за столом, болтал ногами — ноги ещё не доставали до пола, — ковырял вилкой макароны, которые давно остыли. По телевизору что-то бубнило про машинки и гонки. Обычный вечер. Среда. Или четверг. Один из тех вечеров, каких у нас были сотни: ужин на скорую руку, мультики фоном, сын в пижаме с динозаврами, я в домашних штанах и застиранной футболке.
Я подняла глаз от своей тарелки.
— Какую тётю? — спросила я.
Я не тянула время. Не прикидывалась. У меня в голове правда не было подходящего ответа. Там не было этой картинки. Не было варианта, в котором мой муж целует кого-то, кроме меня. Даже в шутку.
— Ну Лизу, которая со мной сидит, — сказал Миша. — Когда садик закрыли.
Садик.
Неделя карантина. Всего одна неделя.
Мне позвонили рано утром — ещё когда я стояла у плиты и жарила сыну сырники. Голос заведующей был усталым: контактный случай, группу закрывают, срок неопределённый, извините за неудобства. Я посмотрела на календарь в телефоне — совещания, дедлайны, презентация в пятницу — и поняла, что отпроситься невозможно. У нас в офисе отпроситься можно только раз. И навсегда.
Поэтому няня.
Дочь маминой подруги Светы. Девятнадцать лет, первый курс какого-то колледжа, пары через день. Живёт через двор, в доме с синими балконами. Мама её расхваливала: ответственная, спокойная, с детьми ладит. Я ей позвонила, мы договорились за пять минут. Никаких агентств, никаких проверок — просто девочка, которая приходит к девяти утра, сидит с ребёнком, кормит его, включает мультики, гуляет, если погода хорошая. И уходит к шести вечера, когда я возвращаюсь.
Всё просто. Удобно. Ничего особенного.
— Где папа её целовал? — спросила я.
Голос прозвучал ровно. Почти равнодушно. Как будто я спрашивала про погоду.
— В коридоре, — ответил Миша. — Я из комнаты видел. Я дверь чуть-чуть открыл, потому что хотел попить.
Он сказал это без эмоций. Так дети рассказывают о том, что видели кошку на улице или как кто-то разбил чашку. Просто факт. Просто то, что было.
Я смотрела на его рот — на то, как он жуёт, как двигаются губы, как он слизывает соус с уголка. Шесть лет. Достаточно, чтобы видеть. Достаточно, чтобы запомнить. Недостаточно, чтобы понять.
Или наоборот — слишком достаточно.
— Доел? — спросила я.
— Да. Можно мультик?
— Можно.
Он слез со стула и побежал в комнату. Я услышала, как включился телевизор, как заиграла заставка — весёлая, громкая, с детскими голосами. Я осталась сидеть за столом. Передо мной стояла моя тарелка — я съела половину. Вилка лежала на краю. Макароны остывали.
Я встала. Собрала посуду. Поставила в раковину. Макароны прилипли к тарелке — противные, холодные. Сыр засох корочкой. Я открыла кран, и вода полилась горячая, обжигающая. Пар пошёл вверх. Я стояла и смотрела, как он поднимается, размывая контуры кухни. Или это был не пар.
Вечером муж пришёл поздно.
Не очень поздно — часов в восемь. Но для него это было рано. Обычно он возвращался ближе к десяти. Работа, говорил он. Проекты. Авралы. Я давно перестала спрашивать подробности. Он работал в IT-компании, занимался базами данных, и когда пытался объяснить, я переставала понимать после первых трёх предложений.
Он вошёл, стряхивая с куртки капли дождя. Пах улицей — мокрым асфальтом, выхлопными газами, чем-то ещё, чего я не могла определить. Скинул куртку на спинку стула — не повесил, а именно скинул, как всегда. Прошёл на кухню.
— Есть что поесть?
— Суп, макароны с сыром, курица.
Я достала кастрюлю из холодильника, разогрела, налила в тарелку. Он сел напротив меня, взял ложку, начал есть. Левой рукой листал телефон.
Я сидела и смотрела на него.
На его лицо. На то, как он жуёт. На то, как хмурится, глядя в экран. Мы вместе двенадцать лет. Двенадцать. Я знаю, как он выглядит, когда врёт — поджимает губы. Знаю, как выглядит, когда устал — трёт переносицу. Знаю, что он не любит лук в супе, но ест, потому что я всё равно его кладу. Знаю, что по утрам он долго выбирает носки. Что смеётся над тупыми комедиями. Что храпит, если спит на спине.
Я знаю его.
Мне так казалось.
— Ты сегодня домой заезжал? — спросила я.
Он поднял глаза. Сначала дочитал что-то на экране, потом посмотрел на меня.
— Да. Забыл телефон с утра. Пришлось заехать.
— Когда?
— Часов в одиннадцать, наверное. Забежал, взял, поехал обратно.
— Няню видел?
— Видел.
Пауза.
Он снова посмотрел в телефон. Я смотрела на его пальцы — они двигались по экрану, быстро, привычно. Ногти коротко острижены. На безымянном — обручальное кольцо. Простое, золотое. Мы выбирали их вместе, двенадцать лет назад, в маленьком ювелирном в ТЦ.
— Миша сказал, ты её целовал, — сказала я.
Он не замер. Не остановился. Даже не поднял бровь.
— Да брось, Лен. Я её чмокнул в щёку. Ну, знаешь, по-дружески. Поздоровался. Он маленький, не понял.
Он сказал это легко. Небрежно. Как будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. Как будто я спросила, купил ли он хлеб.
— По-доброму, — добавил он. — Ты чего вообще?
По-доброму.
Хорошее слово. Удобное. Им можно объяснить всё что угодно. Похлопать по плечу — по-доброму. Обнять за талию — по-доброму. Поцеловать в шею — тоже, наверное, можно по-доброму.
Я смотрела на него. Он уже вернулся к телефону. Доел суп. Отодвинул тарелку.
— Я спать, — сказал он. — Устал как собака.
Он встал, поцеловал меня в макушку, и ушёл в спальню.
Я осталась сидеть на кухне.
Передо мной стояла его тарелка. Пустая. Ложка лежала на краю.
Я встала, убрала посуду, вытерла стол. Выключила свет.
Легла позже. Он уже спал — лежал на боку, дышал ровно, тихо. Я легла рядом, натянула одеяло. Долго смотрела в потолок. Считала трещины. Их было четыре. Одна длинная, три короткие. Я знала их наизусть — каждый вечер засыпала, глядя на них.
Сегодня их было всё так же четыре.
Но почему-то казалось, что мир стал другим.
Следующие два дня я жила как обычно.
Вставала в семь, будила Мишу, кормила его завтраком, одевала, отводила в садик — его открыли через три дня после закрытия. Ехала на работу. Сидела в офисе, пялилась в монитор, делала таблицы, отвечала на письма. Возвращалась вечером. Забирала сына. Готовила ужин. Укладывала спать.
Муж приходил поздно. Мы почти не разговаривали.
Я не задавала вопросов. Он не объяснялся.
Всё шло, как шло раньше. Как будто ничего не случилось.
Но случилось.
Садик опять закрыли.
Опять с девяти до шести няня Лиза.
Вечером, когда я укладывала Мишу, он вдруг спросил:
— Мам, а папа сегодня почему приходил?
Я замерла.
— Когда приходил?
— Днём. Когда я дома был.
— Приходил? — переспросила я.
Миша кивнул. Потом отвернулся к стене. Слишком быстро.
— Он сказал не говорить, — прошептал он.
Вот тут стало неприятно.
Не больно. Не страшно. Именно неприятно. Как когда находишь в сумке чужую заколку. Или видишь переписку, которую не должна была видеть. Холодное, липкое чувство.
— Но мне можешь сказать, — сказала я. — Я же мама.
Он помолчал.
— Он опять тётю целовал, — сказал он тихо. — И она смеялась.
Я сидела на краю его кровати. В руках у меня был его носок — один. Второй потерялся где-то за диваном. Полосатый, с драконом на пятке. Я держала его и думала, что надо найти второй. Что без второго он бесполезен. Что его надо выбросить, если не найдётся пара.
Мысли были идиотские.
— Спи, — сказала я. — Уже поздно.
Я поцеловала его в лоб, выключила свет, закрыла дверь.
В коридоре было темно. Я стояла, прислонившись к стене. Из спальни доносилось бормотание телевизора — муж смотрел что-то.
Я пошла на кухню. Выпила воды. Вытерла руки о полотенце.
Села за стол.
Достала телефон.
Написала мужу: «Ты сегодня был дома?»
Ответ пришёл через минуту: «Да. Забыл документы. А что?»
«Просто спросила.»
«Ты странная сегодня.»
Я не ответила.
Положила телефон на стол. Смотрела на экран, пока он не погас.
На следующий день я решила поговорить.
Муж лежал на диване, смотрел какой-то сериал. Я села рядом.
— Ты вчера домой заезжал, — сказала я.
Это не было вопросом.
— Да, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — Я тебе писал.
— Ты видел няню.
— Ну да.
Пауза.
— Ты её целовал?
Он вздохнул. Поставил сериал на паузу. Повернулся ко мне. На лице — раздражение. Не вина. Не стыд. Раздражение.
— Лена, ну ты серьёзно? Опять ребёнок тебе что-то сказал?
— Да.
— И ты ему веришь больше, чем мне?
— А ты говоришь правду?
Он откинулся на спинку дивана.
— Это флирт, Лен. Игра. Простотпоцелуй в щеку. Чмок. Я взрослый человек, я понимаю, где граница. Я бы никогда её не переступил.
— Какая граница?
— Ну... дальше. Постель. Секс. Вот это всё. Я же не животное.
Он сказал это спокойно. Убеждённо. Как будто действительно верил, что если не было секса, то ничего страшного не произошло. Что поцелуи — это мелочь. Что флирт — это норма. Что я просто накручиваю себя.
— А всё остальное — можно? — спросила я.
— Лена, ты драму раздуваешь. Тебе просто заняться нечем. Вот ты и выдумываешь.
Заняться нечем.
Я работаю по девять часов. Забираю ребёнка. Готовлю ужин. Стираю. Убираю. Укладываю сына спать. А мне заняться нечем.
— Понятно, — сказала я.
Я встала и пошла на кухню.
Он вернулся к сериалу.
Ночью я не спала.
Лежала и смотрела в потолок. Считала трещины. Четыре. Всё те же четыре.
Муж спал рядом. Дышал тихо, ровно. Иногда всхрапывал. Я повернулась и посмотрела на него. На его лицо. На закрытые глаза. На приоткрытый рот. На обручальное кольцо на пальце.
Двенадцать лет.
Мы познакомились на вечеринке. Общих друзей. Я тогда работала в банке, он — программистом в маленькой конторе. Он подошёл ко мне с бокалом вина, сказал что-то смешное — я не помню что — и я рассмеялась. Мы проговорили весь вечер. Обменялись телефонами. Он позвонил через два дня. Мы встретились в кафе. Потом ещё раз. И ещё.
Через полгода он сделал предложение. На крыше дома у друга, под звёздами. Глупо, наивно, по-студенчески — но мне понравилось.
Мы поженились быстро. Расписались в ЗАГСе, пригласили родителей и пару друзей. Никаких пышных свадеб. Никаких белых платьев. Просто роспись, шампанское, поход в ресторан.
Я забеременела не сразу. Мы вместе ходили по врачам, лечились. Миша родился холодной зимой, в феврале. Маленький, красный, орущий. Я лежала в палате и плакала от счастья и страха. Муж сидел рядом, держал меня за руку, говорил, что всё будет хорошо.
Всё было хорошо.
Долгое время.
А потом стало просто нормально. Мы работали. Растили сына. Ходили в парк по выходным. Смотрели фильмы вечером. Занимались сексом, но уже быстро и без особого энтузиазма. Разговаривали о бытовых вещах — о счетах, о ремонте, о садике.
Мы были нормальной семьёй.
Скучной, наверное. Но нормальной.
И я думала, что этого достаточно.
Я повернулась на бок. Закрыла глаза.
Где-то далеко прогудела машина. За окном шуршали деревья. Часы на тумбочке тикали монотонно..
Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Я уснула под утро.
На следующий день я взяла его телефон.
Не потому, что решила «поймать». Не потому, что хотела доказательств. Просто открыла.
Он лежал на зарядке, экраном вверх. Пароля не было — он его отключил пару лет назад, сказал, что надоело вводить. Я взяла телефон, разблокировала, открыла мессенджер.
Пролистала контакты.
Няни не было.
Вообще.
Ни сообщений, ни звонков. Ни одного. Хотя раньше он ей писал — я это точно знала. Видела на экране, когда он мне показывал что-то. «Оплату на Сбер?». «Ключи под ковриком». «Спасибо».
Ничего.
Я проверила удалённые. Пусто.
Проверила архив. Пусто.
Он почистил всё.
Зачем чистить переписку с няней?
Зачем удалять сообщения, если они безобидные?
Я положила телефон обратно. Сердце колотилось, руки тряслись.
Я села на кровать. Положила ладони на колени. Глубоко вдохнула. Потом ещё раз. И ещё.
Нормально. Всё нормально.
Это ничего не значит.
Может, он просто чистит память телефона. Может, случайно удалил. Может, переписывался через другое приложение.
Может, я схожу с ума.
Я встала, умылась, оделась, пошла на работу.
Вечером я играла с Мишей и складывала его вещи.
На тумбочке лежали его смарт-часы.
Те самые, которые мы купили в прошлом году. Синие, с GPS-трекером. Чтобы знать, где он, если вдруг потеряется. Чтобы он мог позвонить, если что-то случится.
Я посмотрела на них.
Потом взяла. Положила в карман куртки мужа.
Утром он собирался на работу, торопился, чертыхался, искал ключи. Я сказала:
— На полке.
— Спасибо.
Он схватил ключи, поцеловал меня в щёку — на автомате, не глядя — и выбежал.
Я встретила няню, дала наставление, поехала на работу.
Села за стол. Включила компьютер. Открыла приложение для отслеживания часов.
На экране появилась карта.
Синяя точка двигалась по улицам. Сначала по маршруту — до офиса. Потом остановилась. Я подумала, что он приехал.
Но через полчаса точка снова поехала.
Не к метро. Не к магазину.
Домой.
Я смотрела на экран.
Точка остановилась у нашего дома.
Я закрыла ноутбук. Взяла сумку. Сказала коллеге, что плохо себя чувствую. Вышла из офиса.
Села в такси.
Всю дорогу смотрела в окно. Город плыл мимо — серый, мокрый, бесконечный. Машины, светофоры, люди с зонтами. Дождь барабанил по стеклу.
Я думала о том, что сейчас приеду и ничего не увижу. Что он просто забыл что-то. Документы. Зарядку. Что я дура. Что я параноик.
Я хотела, чтобы так оно и было.
Но знала, что нет.
Дверь я открыла своим ключом.
Сначала услышала смех. Женский. Лёгкий, звонкий.
Потом его голос. Что-то неразборчивое.
Снова смех.
Я прошла в коридор.
Они стояли у вешалки.
Он держал её за плечи. Она смотрела на него снизу вверх — она была ниже, намного ниже. Улыбалась. Глаза блестели.
Он наклонился.
Поцеловал её.
Не в щёку. В губы.
Долго.
Она обняла его за шею.
Я стояла и смотрела.
Мне было странно спокойно. Почти холодно. Как будто я смотрела кино. Как будто это происходило не со мной.
Потом он поднял голову. Увидел меня.
Замер.
Она обернулась. Побледнела. Схватила куртку с вешалки и выскочила из квартиры, даже не застегнув молнию. Дверь хлопнула.
Мы остались вдвоём.
Он стоял и смотрел на меня. Рот приоткрыт. Глаза широкие.
— Лена...
— Не надо, — сказала я.
— Это не то, что ты думаешь.
Я засмеялась. Коротко, зло.
— А что я думаю?
— Это... помутнение. Игра. Я бы дальше не пошёл. Я бы никогда...
— Никогда? — перебила я. — Ты только что её целовал.
— Ну да, но... это не то. Это не измена. Я же не спал с ней.
Он говорил это серьёзно. Искренне. Как человек, которого обвиняют незаслуженно.
Я посмотрела на него. На его лицо. На рот, который только что целовал другую. На руки, которые её обнимали.
— Иди на работу, — сказала я. — Тебе же надо.
— Но...
— Иди.
Он постоял ещё немного. Потом взял куртку, ушёл.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
Тишина была оглушительной.
Я прошла в кухню. Села за стол. Положила руки на столешницу. Смотрела на свои пальцы. На обручальное кольцо. Простое, золотое. Двенадцать лет на пальце.
Я сняла его.
Положила на стол.
Оно покатилось, звякнуло о край, остановилось.
Я смотрела на него и думала, что надо плакать. Что так полагается. Что я должна чувствовать боль, ярость, отчаяние.
Но я чувствовала только усталость.
Вечером я решила попробовать жить дальше.
Не потому, что простила. Не потому, что поверила. Просто решила попробовать. Ради Миши. Ради того, чтобы не ломать всё сразу. Чтобы дать себе время подумать.
Я приготовила ужин. Борщ. Его любимый, с говядиной и сметаной.
Он пришёл, сел за стол. Ел молча. Я сидела напротив.
— Вкусно, — сказал он. — Спасибо.
Я кивнула.
После ужина он вынес мусор. Без напоминаний. Просто взял и вынес.
Потом мы легли спать.
Он лежал на своей половине кровати. Я — на своей. Между нами было сантиметров тридцать пустого пространства. Раньше мы спали вплотную. Я засыпала, положив голову ему на грудь. Он обнимал меня, и мне было тепло.
Сейчас эти тридцать сантиметров казались километрами.
Он потянулся ко мне. Положил руку на моё плечо.
— Лен...
Я отодвинулась.
— Не надо.
— Ты чего?
— Устала.
Он вздохнул. Отвернулся.
Я лежала и смотрела в темноту.
Слушала, как он дышит. Как шуршит одеяло. Как тикают часы.
Думала о том, что этот человек рядом со мной — чужой. Что я его не знаю. Что, возможно, никогда не знала.
Думала о том, что он объясняет поцелуи «игрой». Что для него есть граница, но она проходит там, где удобно ему. Что он считает, что со мной так можно.
И это было страшнее секса с другой.
Страшнее поцелуев, лжи, удалённых сообщений.
Он решил, что со мной так можно.
Утром я встала раньше.
Сделала завтрак. Миша ел кашу, болтал ногами, рассказывал про сон, в котором он был супергероем.
— Я летал, мам! И спасал людей!
— Здорово, — сказала я.
— Ты злишься? — вдруг спросил он.
Я замерла.
— Нет. Почему ты так решил?
— Ты какая-то грустная.
Я присела рядом с ним. Обняла.
— Я просто думаю, — сказала я. — Иногда взрослым надо думать.
— О чём?
— О разном.
Он кивнул. Как будто понял. Хотя вряд ли понял.
Муж вышел из спальни. Посмотрел на нас. Потом на меня. В глазах — вопрос. Можно ли уже жить дальше? Можно ли делать вид, что ничего не было?
Я посмотрела на него.
И поняла, что нет.
Нельзя.
Можно сколько угодно готовить борщ. Можно делать вид, что всё в порядке. Можно спать в одной кровати, есть за одним столом, растить одного ребёнка.
Но жить с человеком, который решил, что со мной так можно, — не смогу.
Не потому, что он изменил.
А потому, что он считает, что это нормально.
Потому что для него «игра» важнее меня. Флирт важнее семьи. Удобная ложь важнее правды.
Потому что он удалил переписку, наврал сыну, целовал другую в нашем коридоре.
И назвал это «помутнением».
Я встала. Вытерла руки о полотенце.
— Нам надо поговорить, — сказала я.
Он кивнул.
Мы не поговорили тогда. Не в тот день.
Но это был конец.
Я это знала.
Ирина Грана
P.S. Художественный текст, события вымышленные.