У моей бабушки была подруга. Бабушка говорила: приятельница. Приятельница жила в Ленинграде (тогда еще был Ленинград - для всей остальной страны), и она девочкой пережила блокаду. Метро Удельная. Бабушка меня повезла в Ленинград в мои 7 лет; бабушкина приятельница (глупая я забыла имя, может быть, Нина?) встретила нас на вокзале и больше за 10 дней ни разу не выпускала из виду. В ее доме главенствовала кухня. Картофельная кожура здесь превращалась в острое соленое печенье. Хлебные крошки хранились в тряпице и становились основой супа с помидорами (сейчас я понимаю, что это был тосканский суп). Арбузные корки уваривались, чтобы побывать цукатами. Из позавчерашнего батона готовилась шарлотка.
Как бы споря с такой политикой собственного минимализма, бабушкина приятельница в основном быту предпочитала крепкие, сытные блюда. Борщ, щи, солянка. Утка - с яблоками в брюхе. Хорошие большие котлеты. Пюре на густых деревенских сливках. Сметана, которую нужно было брать ножом. Ко всему подавались булки с маслом. На вареное яйцо тоже кидали кубики масла, и они нежно таяли. Масло шкворчало в нутре запеченной курицы, масло плавилось на шляпке шампиньона, фаршированного самим собой, только с сыром.
Бабушкина приятельница ни одного ужаса блокады (съели обои, съели обойный клей) не рассказала, она много смеялась, давала мне мерить свои шляпки и пальто, но когда я из салата выудила сырой лук (я не люблю сырой лук), она покраснела и немного стукнула меня салфеткой по преступной руке. Потом горячо извинилась, но я поняла и противный лук сожрала. Это буквально один из трех случаев в жизни, когда я ела сырой лук.
