— Мама сказала, что мы продадим твою квартиру и купим дом. — Дмитрий произнёс это так бодро, словно сообщил, что в магазине наконец-то скидка на стиральный порошок.
Алёна не сразу поняла, что это не шутка. Вилка застыла над тарелкой. На кухне тихо гудел холодильник, тёплая лампочка под шкафчиком отбрасывала на стол квадрат света, и этот свет неожиданно показался ей чужим, как в съёмной квартире, где ничего не твоё, даже воздух.
— Повтори, — попросила она. Голос вышел ровный, почти вежливый. От этого “почти” у неё самой внутри что-то скрипнуло.
— Да что повторять… — Дмитрий сглотнул и всё-таки поднял глаза. — Мама нашла вариант. Дом в пригороде. Нормальный, не развалина. Мы продаём… ну, эту квартиру… и берём дом. Всем хорошо.
— “Эту квартиру”? — Алёна медленно опустила вилку. — Ты сейчас говоришь о моей квартире? О той, за которую я пять лет пахала и считала каждую тысячу?
— Алён, ну ты опять… — Дмитрий повёл плечом, как будто ей просто нужно было “не заводиться”. — Мы же семья. Разве плохо жить в доме? Свежий воздух, место, пространство…
— Пространство, — повторила она и усмехнулась. — А можно уточнить, где в твоей схеме пространство для моего мнения?
Он даже не заметил, что произнёс приговор вслух. И не только себе — их кухонному миру, их привычкам, их недосказанным обидам, которые раньше аккуратно складывались в ящик “потом поговорим”.
Алёна пришла в пятницу поздно, как обычно. В офисе закрывали квартал, бухгалтерия бегала кругами, начальник строил лицо “мы одна команда” и одновременно раздавал задания как наказания. Она приехала домой, сняла туфли у порога — одним движением, без любви — повесила пальто на крючок, который Дмитрий всё обещал заменить “на нормальную вешалку”, и пошла на кухню в надежде, что сейчас будет простое, тихое: поесть, принять душ, лечь, выключиться.
Дмитрий сидел за столом, держал телефон под углом, будто там было что-то важное, и улыбался в экран. Алёна налила воды. Стекло стакана было холодное, как в поликлинике. Не к добру такой холод, подумала она и тут же мысленно одёрнула себя: хватит драматизировать.
— Как день? — спросила она, разминая затёкшую шею.
— Нормально. — Он не оторвался от телефона. — Мама звонила.
Алёна, как человек, у которого есть опыт выживания в социально опасной среде, сделала спокойное лицо.
— И что хотела?
— Да так… поговорили. О том, о сём.
Она давно научилась: “о том, о сём” у Валентины Михайловны никогда не бывает. У Валентины Михайловны бывает “о том, как правильно”, “о том, кто виноват”, “о том, что ты, Алёна, ещё не понимаешь, но я тебя научу”.
Квартира была Алёниной гордостью — не в смысле хвастовства, а в смысле опоры. Трёхкомнатная, восьмой этаж, девятиэтажка поздних девяностых: подъезд уже не пах кошками, но ещё пах жизнью. Дверь тамбурная, на площадке коврик с надписью “Добро пожаловать”, который никто не считал нужным выкинуть, потому что он стал частью ландшафта. Алёна купила эту квартиру до Дмитрия. Копила пять лет. Не “на мечту”, а на нормальную жизнь без вечной аренды, без хозяек, которые приходят “проверить, не испортили ли вы им стены”.
Родители помогли чуть-чуть — “на первый взнос” — и ещё помогли морально: отец молча возил её по банкам, мать приносила контейнеры с едой, чтобы Алёна не тратилась на доставку. Но главное она сделала сама. И сама себе тогда сказала: “Вот теперь никто не сможет выгнать тебя в ноябре.”
А потом появился Дмитрий. Инженер, спокойный, улыбчивый, с тем типом обаяния, который не бросается на людей, а как бы сидит рядом и ждёт, пока его заметят. Он рассказывал, что когда-то пытался открыть своё дело, “не пошло”, расплатился, продал двушку. Алёна тогда подумала: ну, не получилось — бывает. Главное, человек не врёт. И, кажется, не бездельник.
Через полгода он предложил жениться. Алёна согласилась. К себе пустила. Сразу проговорили: квартира её, оформлена на неё, обсуждений “пополам” нет. Дмитрий тогда легко согласился, даже руками махнул: “Да ладно, я же не из-за квадратных метров.”
С первым визитом Валентины Михайловны выяснилось, что не из-за квадратных метров — это не про всю семью.
Свекровь пришла с большой сумкой подарков. Поставила её на пол как дипломат на заседании, расстегнула молнию и стала извлекать предметы, будто демонстрировала доказательства.
— Вот. — Она протянула три кухонных полотенца с выцветшими рисунками. — Хозяйке пригодится.
Алёна взяла, благодарно кивнула — как учили: “улыбайся, даже если тебе дают то, что хотели выкинуть”.
— Хотя… — Валентина Михайловна оглядела кухню. — Я смотрю, тут у тебя… как сказать… не музей. Пыль на полках. И занавески не первой свежести.
Алёна тогда сглотнула. Дмитрий молчал. И смотрел в тарелку с горячим — что-то из духовки, домашнее, пахучее, правильное. Алёна решила: ладно, первое знакомство. Нервничает. Скажет и уйдёт.
Но Валентина Михайловна не уходила. Она приходила каждую неделю. Всегда с “подарками”: то тяжёлая ваза, которую невозможно ни поставить, ни выкинуть без чувства вины; то потрёпанные прихватки; то бижутерия, похожая на реквизит из школьного спектакля.
И всегда — комментарии.
— Алёна, эта кофта тебя… ну, скажем так, не украшает. Ты не обижайся, я говорю как мать.
— Валентина Михайловна, я не…
— А на работе у вас что? Всё начальники да начальники? А руки-то у людей где? Мужчинам нынче тяжело, им поддержка нужна.
Алёна хотела спросить: “Поддержка в виде чего? В виде продажи моей квартиры?” — но тогда ещё это казалось слишком фантастическим.
Однажды, когда свекровь ушла, Алёна сказала:
— Дим, ну скажи ей хоть что-то. Хоть раз. Я не железная.
Дмитрий пожал плечами:
— Она такая. У неё язык острый. Но она не со зла. Привыкнешь.
“Привыкнешь” — слово, от которого Алёне хотелось смеяться и плакать. Как будто это новая куртка, которая натирает плечо: сначала больно, потом ничего, кожа грубеет.
Алёна не привыкла. Она терпела. Потому что считала: семья — это работа, и все несовершенные, и не надо устраивать войну из каждого замечания. Она была взрослой, рациональной женщиной, которая умела выживать в офисных конфликтах и не разваливаться на кусочки.
Пока Валентина Михайловна не нашла свою новую религию: загородный дом.
Началось невинно, почти даже смешно.
— Вот смотрю объявления, — сказала она однажды, усевшись на диван и расправив на коленях планшет так гордо, будто это государственный документ. — Тут недалеко участок продаётся. Десять соток. Лес рядом. Можно домик поставить. И всё — живи как человек.
— Мам, это дорого, — осторожно сказал Дмитрий.
— Дорого? Зато своё. Не в этих… — она махнула рукой в сторону окон, как будто там, за стеклом, была не улица с машинами, а вечный городской грех. — Не в коробках.
Алёна сделала вид, что занята чашкой. Она умела молчать так, чтобы не дать разговору питания.
Но тема выросла. Свекровь приходила уже не “на чай”, а на презентацию. Фото планировок, схемы, расчёты — всё было, кроме одного: денег.
Дмитрий поддакивал. Рассматривал картинки так, как мужчины смотрят на каталоги с инструментами: с уважением, даже если инструмент им не нужен.
— Димочка, — сказала Валентина Михайловна однажды особым голосом, которым у нормальных людей просят прощения, а у неё просили ресурсы. — Я хочу жить спокойно. Мне не нужно много. Просто домик. Веранда. Кухня. Чтобы гости могли приезжать.
“Гости” в её понимании означали она сама и Дмитрий. А Алёна — как приложение к квартире, которую пока не успели обменять.
Через неделю Дмитрий подошёл к Алёне с видом человека, который заранее знает, что его не похвалят, но надеется на чудо.
— Слушай, может, поможем маме? Ей правда хочется дом. Она так загорелась…
Алёна не отрывалась от ноутбука.
— Помогай.
— Ну… я один не вытяну. Там сумма…
— Дима, — сказала она, не повышая голоса, — у меня нет “там суммы”. У меня есть квартира и мои планы. Если ты хочешь помогать — пожалуйста. Подработка, кредит, что угодно. Только меня не втягивай.
Он надулся, ушёл в комнату и хлопнул дверью так, что на кухне дрогнула занавеска. Алёна тогда впервые подумала: а ведь он, кажется, привык, что женщина в итоге делает так, как “надо”.
После этого Дмитрий стал другим. Не грубым — нет, он был слишком воспитан для грубости. Он стал молчаливым. Отдалённым. По вечерам уходил в другую комнату разговаривать с матерью. Алёна слышала обрывки:
— Да, мам… понимаю… да, я говорю… нет, она не хочет… я стараюсь…
Эти “я стараюсь” звучали так, словно он сдавал ей отчёт по семейному проекту. И Алёна вдруг почувствовала себя не женой, а препятствием в плане закупок.
Квартира стала тесной. Не из-за площади — из-за воздуха. Два человека сидели рядом и думали о разном. Алёна — о том, что её жизнь медленно превращают в разменную монету. Дмитрий — о том, как доказать матери, что он “не подкаблучник” и “решает”.
В среду вечером Алёна сварила простую еду — макароны с курицей, без подвигов. Дмитрий ел молча, включил телевизор, хотя обычно они ели в тишине. Это уже было сигналом: если включают телевизор, значит, разговора избегают или наоборот — готовят сцену.
И он сказал. Это самое.
— Мама сказала, что мы продадим твою квартиру и купим дом.
Алёна молчала секунды две — ровно столько, сколько мозгу нужно, чтобы не упасть лицом в реальность.
— Мы? — уточнила она. — Ты сейчас серьёзно?
— Ну да. — Дмитрий кивнул. — Дом нормальный. Мама всё посмотрела. И нам там будет лучше. Тут… ну, сама понимаешь, тесновато. И маме… ей хочется тишины.
Алёна посмотрела на него и поймала себя на странной мысли: он говорит так, будто квартира — это старый ковёр, который пора вынести.
— А когда ты планировал мне рассказать? Или ты рассчитывал, что я узнаю уже из объявления на сайте: “продаётся трёхкомнатная, срочно”?
— Алён, — он поморщился. — Ну не утрируй. Мы просто обсуждаем.
— “Мы” — это кто? Ты и твоя мама? Я в вашем клубе где числюсь?
— Ты всё переворачиваешь. Мама просто предложила…
— Предложила что? — Алёна подняла брови. — Прийти и распорядиться моим жильём?
Дмитрий выдохнул, как учитель физкультуры, которому опять достались первоклассники.
— Алёна, это же разумно. Продать и вложиться в дом. Мы же семья.
Вот это “мы же семья” всегда произносят люди, когда хотят забрать чужое, но стесняются сказать прямо.
— Дим, — сказала Алёна, медленно, с паузами, — я купила эту квартиру до брака. На свои деньги. Ты это знаешь. Мы это обсуждали. И сейчас ты мне говоришь “продадим”, как будто я обязана согласиться, потому что твоя мама так решила?
— Не “так решила”… она… — Дмитрий запнулся, и в этот момент Алёна впервые увидела в нём не мужа, а мальчика, который боится получить двойку от строгой учительницы. — Она просто думает о будущем.
— О своём будущем. За мой счёт.
— Алёна, ну что ты начинаешь? Она же не чужая!
— Она не чужая тебе. А мне она — человек, который три года приходит в мою квартиру и учит меня жить. Который критикует всё — от моих занавесок до моего лица. И теперь этот человек хочет, чтобы я отдала ей мой дом. И ты это поддерживаешь.
— Я не поддерживаю… я… я хочу, чтобы всем было хорошо.
— Всем? — Алёна хмыкнула. — Мне будет хорошо где? В роли прислуги при вашей загородной мечте?
Дмитрий тоже начал заводиться, потому что у него был выбор: признать, что он неправ, или защищать маму. Он выбрал привычное.
— Ты всегда всё усложняешь! Это дом, Алёна! Нормальная жизнь! А ты цепляешься за стены!
Алёна улыбнулась. Улыбка вышла короткая и злая.
— “Цепляюсь за стены”. Прекрасно. Дима, ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказал?
— Да. Что ты… слишком зациклена на собственности.
— Зациклена? — Алёна встала. Стул скрипнул. — Ты мне это говоришь, человек, который пришёл жить в мою квартиру и теперь пытается ею распорядиться?
— Я коммуналку плачу!
— Половину. — Алёна смотрела прямо. — И, кстати, спасибо, конечно, что не считаешь меня банкоматом. Хотя… уже считаешь.
Дмитрий вспыхнул:
— Ты меня унижаешь! Я тут никто, да? Я живу “у тебя”!
— Да, — спокойно сказала Алёна. — Именно так. Ты живёшь у меня. Мы договаривались. И если тебя это так ранит, почему ты молчал три года? Почему тебе было нормально, пока твоя мама не решила, что можно пойти дальше?
Он замолчал. В этом молчании было всё: и раздражение, и страх, и злость на Алёну за то, что она не стала удобной.
Алёна прошла в спальню, открыла шкаф и достала большую спортивную сумку. Сумка была ещё с её фитнес-периода, короткого и честного: месяц походила, потом работа съела время. Но сумка осталась — как инструмент на случай перемен.
— Ты что делаешь? — Дмитрий появился в дверях.
— Собираю твои вещи.
— Ты с ума сошла? — Он сделал шаг, как будто хотел остановить её руками. — Алёна, подожди. Давай нормально поговорим.
— Мы уже поговорили, — сказала она и начала складывать его рубашки.
— Это из-за дома? Да забудем мы этот дом! Я сейчас маме позвоню…
— Не надо, — Алёна не подняла головы. — Ты позвонишь, она тебя пожмёт, как губку, и завтра ты снова придёшь “обсуждать”. Ты не умеешь сказать “нет”.
— Ты не знаешь, как ей… — Дмитрий запнулся, потому что любое объяснение звучало жалко.
— Я знаю, как ей: ей нужно быть главной. И ты ей это обеспечиваешь. Молчанием. Согласием. Удобством.
Она складывала вещи аккуратно, почти педантично. Это было самое страшное: она не металась, не рыдала, не кричала. Она действовала, как человек, который внутри уже всё решил.
— Алён, — голос Дмитрия стал мягким. — Мы же три года вместе. Неужели вот так?
— Вот так, — ответила она. — Потому что это не “дом”. Это твой выбор. Ты выбираешь маму, когда надо выбрать жену.
— Но это же… она моя мать…
— А я кто? — Алёна подняла глаза. — Я кто в твоей системе? Место проживания?
Он не нашёл ответа. И это был ответ.
Алёна собрала его документы, зарядки, бритву, то, что обычно ищут в последний момент и начинают ходить кругами по квартире. Она всё делала молча, и только иногда внутри у неё вспыхивала мысль: “Неужели я дошла до этого?” — и сразу другая: “Дошла. Потому что иначе они дошли бы до квартиры.”
Когда сумка была застёгнута, Алёна взяла её за ручку.
— Куда я пойду? — спросил Дмитрий. Глупый вопрос взрослого мужчины, который внезапно обнаружил, что у него нет плана Б.
— К маме, — сказала Алёна. — Она хотела семью. Пусть получает.
— Алён, на улице… поздно…
— Дима, — Алёна посмотрела на него так, что он отступил на полшага, — поздно было тогда, когда ты впервые промолчал, пока она меня унижала. Сейчас — вовремя.
У двери Дмитрий попытался сделать последнюю ставку:
— А если я не уйду?
Алёна не повысила голос.
— Тогда я вызову полицию. И скажу, что ты отказываешься уходить из квартиры, которая оформлена на меня. Как думаешь, кто будет долго разбираться в ваших “семейных обсуждениях”?
Он понял. Сник. Быстро оделся, взял сумку. На пороге пробормотал:
— Ты ещё пожалеешь.
— Я уже пожалела, — ответила Алёна. — Но не о том, что ты уходишь. А о том, что я так долго терпела.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Алёна прислонилась к косяку. Дышать было трудно, как после бега. И странно — легко.
Она дошла до кухни, села. На столе стояла тарелка с недоеденной едой, в телевизоре кто-то бодро рассказывал про ремонт и полезные советы. Алёна выключила звук.
“Ну вот и всё”, — подумала она. И тут же: “Нет. Это только начало.”
Утром Алёна взяла отгул. Не потому что “сердце болит” — нет, она запретила себе такие формулировки, — а потому что надо было действовать. У неё всегда так: когда страшно, надо составить список дел.
Юридическую контору она выбрала по отзывам. Смешно: на жизнь мужика потратила три года без отзывов, а на юриста — двадцать минут и десять вкладок.
Юрист оказалась молодая женщина с быстрыми глазами и привычкой ставить вопросы так, что на них нельзя ответить “ну, как-то так”.
— Квартира оформлена на вас? — спросила она, открывая папку.
— Да. Куплена до брака.
— Общие дети есть?
— Нет.
— Брачный договор?
— Нет.
Юрист кивнула, как человек, который любит простые задачи.
— Тогда всё довольно прямолинейно. Это ваша личная собственность. В разделе имущества она не участвует. Мы подаём заявление о расторжении брака. Если он начнёт тянуть, будем действовать по процедуре. Но в таких ситуациях обычно все быстро устают.
Алёна усмехнулась:
— Устают — это вы про мужчин?
— Про всех, — спокойно ответила юрист. — Только мужчины иногда устают позже. Им кажется, что всё ещё можно “переиграть”.
Алёна подписала бумаги, внесла аванс, вышла на улицу. Было серо, снежная каша, люди шли, не смотря друг на друга, как будто у каждого своя маленькая катастрофа.
Телефон завибрировал. Дмитрий.
Она не ответила.
Потом он начал писать. Сначала — “Прости”. Потом — “Давай поговорим”. Потом — “Ты перегнула”. Потом — “Ты меня уничтожила”. Потом снова — “Прости”.
Алёна прочитала и почувствовала что-то вроде усталой злости: как быстро люди превращают собственный выбор в чужую вину.
Через два дня позвонила Валентина Михайловна. Алёна подняла трубку — не потому что хотела, а потому что знала: лучше один раз услышать и закрыть.
— Алёна, — сказала свекровь таким тоном, будто Алёна надела её кофту без спроса, — ты что себе позволяешь?
— Доброе утро, Валентина Михайловна.
— Не надо мне вашего “доброе”. Ты выгнала моего сына! Ты понимаешь, что ты сделала?
Алёна улыбнулась, хотя никого рядом не было.
— Понимаю.
— Он же мужчина! Он не будет по углам!
— Тогда пусть снимает квартиру.
— Ага! На какие деньги? — в голосе свекрови было победное торжество, как будто она поймала Алёну на незнании таблицы умножения.
— На свои. Он взрослый.
— Вот как ты заговорила! — свекровь вздохнула театрально. — А когда он к тебе пришёл, ты была довольна, да? Пользовалась, значит?
Алёна чуть не рассмеялась. “Пользовалась” Дмитрием звучало особенно нелепо: как будто он был стиральной машиной.
— Валентина Михайловна, — сказала Алёна спокойно, — ваш сын пришёл жить в мою квартиру. Это было обговорено. Он решил, что может продать мою квартиру по вашему решению. На этом всё.
— Ты жадная. Ты думаешь только о себе. Я, между прочим, хотела как лучше. Дом — это для семьи!
— Для какой семьи? — Алёна прищурилась. — Для вашей?
— Для всех! Ты бы жила, как человек, а не как… офисная. Вечно со своими бумажками.
Алёна вдохнула. У неё вдруг появилось ясное ощущение: вот она, точка. Не надо больше ничего объяснять.
— Валентина Михайловна, — сказала она, — вы можете считать меня кем угодно. Но моя квартира не продаётся. И обсуждать это больше не с кем.
— Ты пожалеешь, — прошипела свекровь, повторяя Дмитрия, как эхо.
— Вы уже сказали это через него, — ответила Алёна. — Всего доброго.
Она нажала “сброс”. И впервые за долгое время не почувствовала себя виноватой.
Развод назначили относительно быстро. Дмитрий пришёл в суд в куртке, которая была ему чуть велика, и от этого он выглядел как школьник, которого привели к директору. Алёна поймала себя на том, что ей его даже немного жалко. Жалость была неприятная — как чужой свитер на голое тело.
Он смотрел на неё так, будто она украла у него жизнь.
— Ты серьёзно? — спросил он в коридоре. — Ты прям… доведёшь до конца?
— Да, — ответила Алёна. — Я люблю доводить начатое.
— Смешно, — буркнул он. — Конечно. Ты же всегда такая… правильная.
Алёна хотела сказать: “Я правильная, потому что иначе вы бы меня распилили на доски для вашего дома.” Но не сказала. Она вообще в тот день говорила мало: она берегла силы, как перед длинным подъёмом.
В кабинете судья была усталая женщина с лицом, которое видело слишком много чужих семей. Она задала стандартные вопросы, посмотрела документы.
Дмитрий попытался сыграть последнюю карту:
— Мы можем… попробовать ещё. Она просто… эмоциональная.
Алёна чуть наклонила голову и спокойно сказала:
— Я не эмоциональная. Я последовательная.
Судья посмотрела на Дмитрия так, как смотрят на людей, которые врут даже не из злобы, а по привычке.
— Возражений нет? — спросила она.
Дмитрий молчал. Потом кивнул.
И всё. Печать. Подписи. Мелкая бюрократическая точка в большой человеческой истории.
На улице было прохладно, но воздух казался чистым. Алёна шла и думала: “Вот я снова одна.” И тут же: “Я снова у себя.”
Дома Алёна заварила крепкий кофе. Села у окна. Смотрела на свою квартиру — на светлую стену, на полку с книгами, на плед, который она купила “просто потому что понравился”, и который Валентина Михайловна называла “дешёвеньким”.
Телефон пискнул. Подруга:
“Ну что, свободна? Пора пожить для себя.”
Алёна медленно набрала:
“Да. Свободна.”
И вдруг засмеялась — тихо, без истерики. Потому что в этой свободе было всё: и горечь, и облегчение, и какая-то смешная правда о взрослых людях, которые иногда ведут себя так, будто их можно передвинуть по квартире, как мебель.
Она допила кофе и впервые за долгое время подумала не о том, что скажет свекровь, не о том, что “надо сохранить брак”, не о том, как “не спровоцировать конфликт”.
Она подумала простое:
“Я больше никому ничего не должна, кроме себя.”
И это оказалось не страшно. Это оказалось… нормально. Даже хорошо.
Конец.