Мороженое.
Два стаканчика. Розовые. С вафельными рожками.
Машенька ела. Жмурилась от удовольствия. Облизывала каждую каплю.
Лиза сидела рядом. Смотрела. Молчала.
Бабушка Надежда Петровна наконец заметила её:
— А ты чего смотришь?
Лиза ничего не ответила. Просто продолжала смотреть.
— Машеньке можно, — добавила бабушка, убирая прядь с лба любимой внучки. — У неё сегодня день тяжёлый был. С репетицией пришла, устала. Подарок ей.
Лиза сглотнула. Мороженое очень хочется.
А ещё хочется, чтобы тоже заметили. Чтобы спросили. Чтобы просто не забыли.
Бабушка встала. Собрала обёртки. Бросила через плечо:
— Тебе, Лиза, нельзя. Мама сладкое есть не разрешает.
Лиза ничего не ответила. Не заплакала.
Просто смотрела на плитку пола. Делала вид, что ей всё равно.
Не в первый раз.
В прошлый раз были конфеты. До этого — кукла. Потом — поездка в цирк. На которую позвали только Машеньку.
Лиза всегда потом. В другой раз. А тебе это не нужно.
Но она всё запоминала. Точно.
Меня зовут Олеся. Мне тридцать три года.
Я бухгалтер в торговой сети в Нижнем Новгороде. Зарплата семьдесят тысяч рублей.
Замужем за Алексеем восемь лет.
Лёша — тридцать пять лет. Инженер на заводе. Зарплата девяносто тысяч.
У нас дочь — Лиза. Семь лет.
У Лёши есть сестра — Ирина. Тридцать семь лет. Тоже замужем. Есть дочь — Маша. Семь с половиной лет.
Девочки почти погодки. Почти как сёстры.
Но не в жизни.
Маша растёт в любви бабушки. Надежды Петровны. Шестьдесят три года.
Лиза растёт… просто растёт. Без особого внимания.
Началось не с мороженого.
Восемь лет назад я впервые переступила порог кухни будущей свекрови.
Фарфоровые вазочки на подоконнике. Засохшие цветы. Запах корицы, смешанный с чем-то аптечным.
Надежда Петровна достала из духовки пирог. Поставила на стол. Вытерла руки о фартук.
Не обернулась:
— Ну, проходи. Разувайся. Тут не улица.
Никакой улыбки. Никакого "приятно познакомиться".
Я притащила букет. Купленный на последние деньги. Аккуратно упакованный.
— Цветы? Спасибо, конечно. Только у меня на них аллергия.
Взяла букет, будто тряпку. Небрежно поставила в банку рядом с микроволновкой.
Я выдохнула. Выдавила улыбку:
— Я не знала. Простите.
— Ничего. Теперь знаешь.
Разговор не клеился. Лёша пытался шутить. Подливать чай. Хвалить пирог.
Я старалась быть вежливой. Слушала. Поддакивала.
Надежда Петровна вдруг прервала:
— А ты, Олесь, чем занимаешься?
— Я в магазине работаю. В бухгалтерии. Счета, накладные.
— А, понятно. Ну, профессия, конечно, не для всех.
Без оценки. Но с выводами.
Я почувствовала, как в груди стало тесно. Не обидно. Нет.
Скорее, будто тебя уже куда-то поставили. На полочку. Далеко не на первую.
Потом были встречи по праздникам. Общее застолье. Разговоры с оглядкой. Дежурные вопросы.
Всё прилично. Но без души.
Ира — сестра Лёши — была как будто продолжением матери. Уверенная. Быстрая. Немногословная.
Они с Надеждой Петровной легко сливались в тандем. В котором мне места не находилось.
В их диалогах я всегда была третьей. На правах слушателя. Никогда участника.
Потом была свадьба. Маленькая. Скромная.
— Мы Ире свадьбу делали с банкетом, понятно. Но времена-то сейчас другие. Мы помочь не можем. Но вы же сами взрослые, — сказала Надежда Петровна, глядя мимо.
Я тогда обиделась. Серьёзно. Не из-за денег.
Просто стало окончательно понятно: здесь меня никто не ждал. Здесь меня максимум терпят.
С рождением детей всё стало ещё яснее.
Но к тому моменту я уже не мечтала понравиться. Просто жила.
Училась не обращать внимания. Проглатывать. Не брать в голову.
Лёша часто говорил:
— Мама просто строгая. Она добрая на самом деле. В душе.
Но я знала: в отношениях с ней тепла не будет. Оно у свекрови уже распределено.
На других. На избранных.
Маша родилась первой. Дочка Иры.
Через восемь месяцев появилась Лиза.
Почти погодки. Почти как сёстры, если смотреть на фото.
Но не в жизни.
Маша росла в любви бабушки. Ей всё: игрушки, развивашки, кружки, фрукты порезаны дольками, сладости.
Надежда Петровна бегала за ней по детским площадкам. Звонила воспитательнице в садик. Обсуждала питание и температуру в спальне.
Лиза в это время была. Просто была. Без проблем. Спокойная. Не требовала особого внимания.
И свекровь этим пользовалась.
— Ты же знаешь, у Машеньки живот слабый. Я ей сделаю отдельно. А Лизя что приготовлено, то и поест, — говорила Надежда Петровна, снимая кастрюлю с плиты.
Я уже не удивлялась.
Когда мы приезжали всей семьёй, Лизе почти всегда доставалась старая игрушка. Забытая кем-то из соседских детей.
А Маше — новое. В упаковке. Куколка с ресничками. Набор для лепки. Журнал с наклейками.
Иногда прямо при Лизе.
— Но не ревнуй, — говорила бабушка, будто между делом. — У Машеньки день рождения скоро. А тебе? Тебе купим потом.
Потом не наступало.
Или наступало. Но без пакета. Без сюрприза.
Однажды мы вошли все вместе. Я, Лёша, Лиза. Ира с Машей.
В руках пакеты. На лицах лёгкая усталость. Дорога. Жара. Пробки.
В коридоре послышались быстрые шаги. Звонкий голос:
— Машенька! Моя птичка!
Надежда Петровна распахнула объятия. Бросила полотенце прямо на стол:
— Ну и где ты так задержалась, солнышко?!
Я стояла в сторонке. Держала Лизу за руку.
Девочка оглянулась на бабушку. Прикусила губу.
На Машу обрушился целый поток внимания. Распросы. Поглаживания по волосам. Восхищённые вздохи:
— Как подросла! Какая ты у нас уже большая! Не узнать! Вся в маму!
Фразы сыпались, как конфетти.
Лиза смотрела на это. Молчала.
Её никто не заметил.
— Привет, бабушка, — тихо сказала она.
— Привет-привет, — бросила Надежда Петровна, оборачиваясь. — Машунечка, проходи скорее! Сейчас я тебе морс налью! Твой любимый!
Лиза опустила глаза.
Я пыталась поговорить с Лёшей. Не раз. Сначала мягко:
— Ты не замечал, что мама Маше всегда всё, а Лизе — как получится?
— Да ну, — морщился он. — Ты придираешься. Мама у нас просто с Ирой всегда ближе была. Это не от злобы. Ну, привычка.
— А Лиза что, ей не внучка?
— Да, конечно, внучка. Просто, ну, Ира чаще за помощью обращается. Вот и всё.
Я вздыхала.
Лёша, кажется, искренне не хотел ничего замечать. Или не мог.
И всё чаще отмалчивался.
Лиза росла. Начинала понимать больше, чем мы думали.
Однажды, возвращаясь от бабушки, она спросила из-под капюшона:
— Мам, а бабушка меня не любит?
Я чуть не врезалась в бордюр:
— Конечно, любит! Просто бабушки по-разному показывают!
Лиза молчала. Глядя в окно.
На следующий день нарисовала рисунок.
Она с мамой стоит в сторонке. А Маша с бабушкой держатся за руки. Над ними — радуга.
Над мной и Лизой — облачко.
Было ясно: всё видит. Всё чувствует.
Изначально в планах был пляж.
День выдался жаркий. Под тридцать. Солнце с самого утра било в окна.
Лёша предложил съездить к озеру. Взять Лизу. Поплавать. Поваляться на песке.
Я собрала всё за пятнадцать минут. Плавки. Полотенце. Солнцезащитный крем. Воду. Перекус.
Дочка крутилась в коридоре в панаме. Дёргала за руку:
— Мам, ну поехали скорее!
Но в последний момент зазвонил телефон.
— Мам, серьёзно? Прямо срочно? — Лёша отвернулся к окну. Говорил сдержанно. Но голос чуть повысил. — Ну ладно. Сейчас заедем.
Я только вздохнула:
— Дача, да? Ей что-то надо?
— Сказала, перегорело что-то в щитке. Заедем по-быстрому.
До дачи доехали за полчаса. Жара стояла густая. Липкая.
В машине дышать было тяжело.
— Пойдём с Лизой в беседку. Хоть тень там. А ты иди разбирайся со щитком.
Беседка стояла на заднем участке. Полуоткрытая. Пластиковые стулья. Стол, застелённый клеёнкой в зелёный горошек.
На столе — миска с клубникой.
Ягоды крупные. Свежие. Пахли так, что живот сам начинал урчать.
Лиза подошла ближе. Заглянула в миску:
— Можно?
— Конечно, возьми парочку, — улыбнулась я. — Только не запачкай платье, а то потом пятна не отстираю.
Девочка села на табурет. Аккуратно взяла одну ягодку. Потом ещё.
Съела пять. Не торопясь. С наслаждением.
В этот момент и появилась Надежда Петровна.
— А это что такое?!
Голос её был резкий. Как хруст стекла.
— Кто разрешил?!
Я обернулась. Не сразу поняв, о чём речь:
— Лиза съела пару ягод. Здесь же целая миска.
— Эти ягоды не для вас! Я с Машей собирала! Я с утра на грядках! В сорок градусов! А они тут лопают за обе щёки!
Лиза молчала. Щёки залились краской.
Она не понимала, что сделала не так. Ягоды же стояли просто так на столе.
А я встала:
— Мы уйдём, если вам жалко.
— Не жалко. Обидно. Надо было спросить.
— Удивительно, как вы умеете всё перевернуть, — тихо сказала я, беря дочку за руку. — Спасибо за гостеприимство.
Мы ушли в сторону машины.
Лиза не плакала. Только сжала мою ладонь. Крепко. По-взрослому.
— Я не хочу туда ехать, Лёш. Честно. Просто не хочу.
Я стояла на кухне. Сжала руки.
— Опять будет цирк. Машу на пьедестал. Лизу в угол. Мне хватило дачи.
— Олесь, — он вздохнул. — Это день рождения Иры. Ну, Маши. Мы не можем просто не прийти. Они же семья.
— Так пусть семья и празднует.
Он подошёл ближе. Обнял:
— Только на часик. Поедим торт. Поздравим. И домой. Обещаю.
В квартире Иры, как всегда, было много гостей.
Запах еды. Детский визг. Шарики. Упаковочная бумага.
Маша бегала в новой пышной юбке с блёстками. Размахивала плюшевым единорогом. Показывала всем свою новую косметику. Румяна розовые, как мармелад.
Лиза стояла рядом со мной. Чуть поодаль. Сжимая в руках книжку, которую сама же и выбрала в подарок Маше.
Новую. В твёрдой обложке. С золотым тиснением.
Маша бросила на неё взгляд. Пробормотала "спасибо". И сразу переключилась на следующий пакет.
— Давайте все за стол! — позвала Ира. — Сейчас будет торт!
Торт действительно был красивый. Высокий. В два яруса. С клубникой, малиной и фигурками на верхушке.
Маша сияла как под лампой.
Все хлопали. Пели "С днём рождения". Потом начали резать.
Надежда Петровна взяла нож. Распределяла порции лично.
Отдельно выделила Маше кусок с фигуркой:
— Это тебе, любимая! Самая большая! С малинкой, как ты любишь!
Потом Ире. Потом себе. Потом детям деверя. Потом дальним родственникам.
Потом никому.
Лиза сидела, подперев щёку рукой.
В комнате было шумно. Жарко.
Она смотрела, как другие дети едят: крошки на щеках, крем на пальцах.
Рядом с ней стояла пустая тарелка.
— А Лизе? — спросила я. Спокойно. Но тихо.
Надежда Петровна повернулась. Уже держа почти последний кусок:
— А, Лизе? Ну, уже вроде всё. Если что, на кухне есть вафли. Пусть возьмёт.
Лёша это услышал. Чётко. Без шор.
Он встал. Взял у матери из рук тарелку с последним куском торта. Поставил перед Лизой:
— Кушай, Лизонька.
Ласково произнёс. Погладил дочку по голове.
На секунду за столом стало тихо.
Кто-то кашлянул. Кто-то уставился в телефон.
Я смотрела на мужа. Ничего не говорила.
Лиза ела молча. Медленно. Но впервые — с кусочком малинки на верхушке.
Когда мы вернулись домой, было уже темно.
Лиза сонно тёрла глаза. Почти спала на ногах.
Я помогла ей снять куртку. Отправила в комнату, где на кровати уже лежал её мягкий лисёнок с оторванным ухом.
На кухне было прохладно. Тихо.
Лёша молча повесил куртку на спинку стула. Сел. Тяжело откинулся назад. Провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него весь день.
— Олесь.
Голос его был тише обычного.
— Ты была права.
Я села напротив.
Ни удивления, ни торжества. Только взгляд, в котором давно уже не было иллюзий.
— Я знаю, — сказала я.
Он немного помолчал. В кухне тикали дешёвые часы. В другой комнате поскрипывала кровать. Лиза ворочалась во сне.
— Я больше не хочу туда её вести. Ни под каким соусом. Никакие праздники. Хватит.
— Я тоже, — кивнула я. — Давно.
Он посмотрел в окно. За стеклом мелькнул свет фар. Потом всё снова погрузилось в ночь.
— Знаешь, что самое жуткое? — сказал он наконец. — Она ведь даже не плакала. Просто сидела. Просто смотрела, как другим дают, а ей нет. Как будто привыкла. Как будто знала заранее.
Голос у него дрогнул. Но он быстро взял себя в руки.
А я опустила глаза:
— Они умеют молчать. Но это не значит, что не чувствуют. Просто они ещё не знают, что можно по-другому.
Он кивнул медленно. С тяжестью в каждом движении.
И в этой кухонной тишине, в слабом свете лампы под потолком, случилось то, чего не смогли сделать ни ссоры, ни увещевания, ни уговоры.
Случилось понимание.
Надежда Петровна позвонила на следующий вечер.
Звонок был в 19:48.
Время, когда Лиза обычно смотрела мультики после душа.
Телефон завибрировал на подоконнике.
Лёша взял трубку:
— Алло.
— Лёша, привет. Ты занят?
Голос был не такой, как обычно. Не колючий. Осторожный. С давлением между строк, но замаскированным под заботу.
— Нет, говори.
— Я подумала, мы как-то нехорошо разошлись. Я хотела про вчера поговорить. Ну, про день рождения. Про Лизу.
Он молчал.
— Я потом поняла, что, наверное, упустила. Просто суета. Гостей много. Ты же видел. Я и правда думала, что ей не хочется торт. Она сидела такая тихая. И я не поняла сразу.
— А ты часто её не понимаешь? — сказал он спокойно. Без злости.
— Ну что ты так? Я же не со зла. Просто Маша, она мне как дочь. Я её с детства нянчила. А Лиза, вы же редко приезжаете. Я и не знаю, как к ней подступиться. Вот и получается. Я не хотела никого обидеть. Лизу тем более. Можно я с ней поговорю?
Лёша перевёл взгляд на дочь. Она сидела на полу. Смотрела мультики.
— Она не хочет, — тихо сказал он.
— Ну ты спроси.
— Я знаю. Она сама сказала. Услышала звонок и сказала: "Если это бабушка, я не хочу с ней говорить".
На другом конце — тишина.
— Я понимаю, — наконец сказала она. Но голос уже дрожал. — Я просто всё делала, как умела. Наверное, ошибалась. Я не думала, что вы так это воспримете.
— Мам, давай закончим. Сейчас не время. Мы не держим зла. Но и не будем больше объяснять, почему с нами нельзя так.
Он не ждал ответа. Отключил.
Прошло две недели.
Надежда Петровна не звонила. Ни я, ни Лёша.
Не писала. Не напоминала о себе.
Может, ждала, что сами выйдут на контакт. Может, обиделась.
Но, как я однажды сказала, когда они молчат — это тоже ответ.
Жизнь шла дальше. Тихо. Без лишних разговоров.
Как-то легче стало дышать.
Лиза из садика приносила рисунки, на которых бабушка больше не появлялась.
Теперь там были кошки, лиса с длинным хвостом или домик с мамой, папой и девочкой на качелях.
Иногда трое под зонтом. Иногда под радугой.
Я заметила: дочка больше не спрашивает про бабушку. Больше не ждёт ничего. Ни игрушки, ни доброго слова.
Она будто отпустила.
По-детски просто. Но очень по-настоящему.
Спасибо за внимание. Если история зацепила — подпишитесь. Напишите в комментариях — сталкивались ли вы с ситуацией, когда в семье есть любимчики? Как это повлияло на вас?