Недавно я с удивлением узнал, что одну из самых знаменитых картин русской живописи современники считали черновиком.
Мазки слишком широкие, контуры размыты, лицо вроде бы прописано, а руки будто только намечены.
«Этюд», - пожимали плечами одни.
«Набросок», - соглашались другие.
И только Павел Михайлович Третьяков, глядя на «недописанный» портрет двенадцатилетней девочки, произнёс:
«Большая дорога лежит перед этим художником».
Абрамцево, август 1887-го
Всего в паре верст от Троице-Сергиевой лавры, там, где течет речка Воря, расположилась усадьба Абрамцево. Прежде эти земли занимал писатель Сергей Аксаков, однако в 70-х годах XIX века владельцем имения стал железнодорожный магнат Савва Мамонтов.
Личностью он был неординарной: будучи купцом, искусство ценил куда выше золота. В его доме подолгу гостили великие живописцы Репин, Поленов, Васнецов, Врубель.
Жили здесь месяцами, становясь частью семьи. Детвора играла в разбойников в компании Репина и каталась на лодках под присмотром Поленова. Атмосфера царила исключительная.
В августе в усадьбу прибыл юный Валентин Серов, ему тогда шел двадцать третий год. Вернувшись из Италии, он был полон впечатлений от работ венецианских мастеров, от их мастерства в передаче света и воздушной среды. Художник признавался, что в голове у него стоял «дурман», и им владело лишь одно стремление «писать только отрадное». Своей невесте Ольге Трубниковой он писал, что современники слишком увлечены тяжелыми сюжетами, он же намерен посвятить себя радости.
Для семьи Мамонтовых Серов был почти родственником. Он бывал здесь с десятилетнего возраста и взрослел вместе с детьми хозяина усадьбы, которые по-домашнему звали его Антоном или Антошей.
Момент истины настал, когда в столовую влетела одиннадцатилетняя Вера, младшая дочь Мамонтовых. Разгоряченная уличной игрой, она схватила со стола персик и опустилась на стул. Серов, глядя на девочку, озаренную льющимся из окна светом, на белую скатерть, вдруг осознал, что вот оно, то самое, что он искал.
Два месяца мучений
Уговорить непоседу Веру оказалось задачей не из легких. В погожий летний денек бойкой девочке хотелось резвиться на улице, а не сидеть истуканом.
Каково это, читатель, живому ребенку замирать в одной позе на несколько часов кряду?
Всеволод Мамонтов, брат Веры, позже делился воспоминаниями о том, как трогательно дружил художник с его младшими сестрами и с каким добродушием терпел их шалости. Лишь благодаря этому доверию Серову удалось уговорить Веру стать его моделью. Жизнерадостного подростка тянет на волю, побегать, а тут сиди в комнате и не шевелись.
Впрочем, мучился и сам живописец. Он не скрывал, что пишет медленно, и позже называл себя «неоплатным должником» Веры. В письмах он сетовал, что работает больше месяца и «измучил ее, бедную, до смерти», но уж очень хотелось добиться той свежести живописи при полной законченности, которой славились старые мастера.
Работа над портретом заняла два месяца. Сеансы начались в августе, а завершились лишь к концу сентября. Персики для натюрморта брали в местной оранжерее. И хотя созревали они обычно к середине лета, на столе рядом с фруктами уже можно заметить желтые кленовые листья, немые свидетели того, как долго длился процесс.
«Неправильная» техника
Серов пошел наперекор всем академическим канонам. Он усадил модель спиной к окну, против источника света. По правилам это считалось ошибкой: лицо оказывается в тени, черты теряют четкость. Однако художник нашел выход. Белоснежная скатерть сыграла роль отражателя (рефлектора), поймав свет из окна и мягко подсветив лицо девочки снизу. Это создало сложную игру оттенков и рефлексов.
Отказался он и от жестких контуров. Фон и руки написаны свободными, воздушными мазками, словно на эскизе. Лицо проработано тщательнее, но лишено «вылизанности». Это был осознанный шаг, попытка поймать мгновение жизни.
«Всё, чего я добивался, - пояснял мастер, - это свежести, той особенной свежести, которую всегда чувствуешь в натуре и не видишь в картинах».
Нынешние искусствоведы находят в этой манере черты импрессионизма. Вряд ли Серов оглядывался на французов, он шел собственной дорогой, доверяя своему чутью и опыту изучения венецианцев.
Кстати, фигурку деревянного солдатика, заметную в углу полотна, Серов лично купил в Лавре и раскрасил. Этот гренадер и по сей день стоит на том же месте в музее-усадьбе.
Премьера и недоумение
Готовую работу автор преподнес матери модели, Елизавете Григорьевне. Картину разместили в той самой комнате, где она и создавалась.
В феврале 1889 года полотно представили на 8-й выставке Московского общества любителей художеств. Подпись в каталоге была лаконичной:
«Портрет В. М.» - мать девочки предпочла не афишировать имя дочери.
Зрители пребывали в замешательстве. Где привычная завершенность? Почему детали не выписаны тщательно, а руки лишь намечены? Критики недоумевали, называя работу талантливым, но всё же этюдом, и гадали, почему художник бросил труд на полпути.
Лишь молодой Игорь Грабарь, увидев полотно, восторженно воскликнул: «Девочка с персиками!». Это название навсегда закрепилось за шедевром.
Позже Грабарь писал, что впечатление от выставки невозможно передать словами. Стало очевидно, что на небосклоне русской живописи рядом с Репиным взошла звезда Серова. Он вспоминал «томительно-тревожное состояние» и смешанное чувство грусти и радости перед работами мастера.
Вторил ему и художник Александр Головин, вспоминая «ошеломляющее впечатление» и невероятную свежесть, которую принес этот новый подход к натуре.
Кто-то видел неудачу, кто-то прорыв. Вот ведь как бывает, читатель.
Что понял Серов, а критики упустили
Читатель, разрешите небольшое отступление. В 1887 году импрессионизм во Франции уже существовал больше десяти лет. Но в России о нём знали мало, а если и знали, относились настороженно. Серов, путешествуя по Европе, наверняка видел работы французов. Но копировать их не стал. Искал свой путь к тому же результату, стремился передать живое впечатление вместо застывшего момента.
«Незаконченность» и была целью. Чёткие контуры делают изображение статичным. А широкий мазок создаёт ощущение движения и воздуха. Кажется, что даже кожица персиков на холсте бархатистая на ощупь благодаря особой фактуре мазка, хотя художник не выписывал каждую ворсинку.
Спустя много лет, незадолго до своего ухода, Валентин Серов стоял перед этой картиной в Третьяковке и удивлялся: «И самому мне чудно, что я это сделал. Тогда я вроде с ума спятил. Надо это временами: нет-нет да малость спятить. А то ничего не выйдет...»
Грабарь же отмечал, что порой творения перерастают замыслы создателей, и простой этюд «девочки в розовом» превратился в вершину русской живописи. Скромный Серов, правда, журил друга за столь высокую похвалу, полагая, что тот преувеличивает.
Судьба модели
Вера Мамонтова повзрослела, вышла замуж за Александра Самарина (будущего обер-прокурора Синода) и стала матерью троих детей. Её жизнь оборвалась внезапно, в тридцать два года. Она сгорела от скоротечного воспаления легких всего за три дня, в канун Рождества 1907 года.
Портрет оставался в столовой Абрамцева до 1929 года, пока его не выкупила Третьяковская галерея у сестры Веры. В усадьбе теперь висит копия.
Теперь туристы фотографируются на фоне этой копии. И никому из них не приходит в голову спросить: «А почему художник её не дописал?»