Случилось это подле селения Марьевка, года два назад. В те поры егерем у нас служил Иван Викторович — мужик из бывших оперативников. Приехал он издалёка, аж из самого Питера. За каким чёртом его занесло в наши таёжные дебри — бог весть, у каждого свои на то причины.
Викторович был человеком хмурым и крайне нелюдимым. Глядел исподлобья, говорил скупо, словно каждое слово у него рубль стоило. В деревне про него разное болтали. Кто-то твердил, будто никаким он опером не был, а служил в «особом отделе», где и вовсе имён не называют. Доподлинно, впрочем, правды никто не выведал — побоялись справки наводить. Да и сам он поводов для задушевных бесед не давал.
Зато дело своё знал крепко. Заповедный лес он охранял истово, берёг как зеницу ока. Браконьеров и прочий лесной сброд гонял безжалостно. Поговаривали, что однажды он в одиночку задержал троих вооружённых лбов из города. Те думали, раз в тайге, значит, закон не писан. Викторович им быстро растолковал, кто в этой чаще хозяин.
Жил он на отшибе, в старом крепком срубе. Окна его дома по ночам светились редко, зато в сенях всегда стоял наготове заряженный карабин. Иван Викторович словно ждал чего-то. Или кого-то. Его тяжёлый взгляд часто замирал на кромке леса, там, где вековые ели смыкались в сплошную тёмную стену. Казалось, он ищет в этой чаще врага.
Дни шли своим чередом, пока однажды к его дому не прибился странный путник. Произошло это в самый разгар затяжных дождей, когда дороги развезло так, что даже матёрый вездеход вяз в жирной глине по самое брюхо.
****************
Дождь лить перестал только к полудню. Таёжная хмарь осела на кроны лиственниц тяжёлым серым киселём. Тайга стояла притихшая, липкая, пахнущая прелым настом и мокрой корой. Иван Викторович вышел на крыльцо своего кордона, поправил на плече ремень карабина и сплюнул в грязную лужу.
Вдруг за баней хрустнула ветка.. Егерь мгновенно подобрался, рука привычно легла на затвор.
Из-за угла сруба, цепляясь за стену, вывалился мужик. Вид у него был краше в гроб кладут: лицо серое, заросшее грязной щетиной, фуфайка в клочьях. Но хуже всего была нога. Штанина на правом бедре была распорота снизу доверху, из тёмной раны сочилась густая кровь, перемешанная с лесной грязью.
— Стой где стоишь, — негромко, проговорил Викторович. — Руки покажи.
Мужик замер, тяжело дыша. Он поднял пустые ладони, и егерь заметил на пальцах татуировки. «Сиделый. Причём со стажем», — промелькнуло в голове у него.
— Хозяин... не стреляй, — прохрипел незваный гость. Голос у него был сорван. — Кабан подвёл... подсёк, сука, на вырубке. Совсем дохожу.
— Откуда ты такой нарядный взялся? — Викторович не опускал ствол. — До ближайшей зоны вёрст двести через болота.
— Оттуда и взялся... — мужик дёрнул щекой и привалился спиной к брёвнам, медленно сползая вниз. — Третью неделю по сопкам петляю. Дай воды... или пристрели уже, сил нет.
Егерь смотрел на него минуту, прикидывая шансы. Зек был ранен всерьёз: кабан клыком вскрыл плоть глубоко, если пошло заражение — дело дрянь. Но в глазах у беглого, несмотря на боль, горел какой-то злой, живучий огонёк.
— Вставай, горемыка, — выдохнул Викторович, убирая карабин за спину. — В хату иди. Людей добивать не в моих правилах.
Он подхватил мужика под мышку. Тот был жилистый, сухой. Кое-как ввалились в сени. В комнате пахло сушёными травами и ружейным маслом. Егерь усадил гостя на табурет, а сам достал из сундучка аптечку и бутыль со спиртом.
— Зовут-то как? — спросил Иван, разрывая грязную штанину гостя.
— Фёдором , — зек зашипел сквозь зубы, когда Викторович ливанул антисептик на рану. — А ты, я гляжу, к крови привычный. Не егерская у тебя хватка, начальник.
— Ты меньше гляди, Фёдор, — буркнул Викторович, затягивая жгут. — Ногу я тебе зашью, дело нехитрое. Но учти: кордон мой на учёте. Рация исправна. Так что сиди тихо и бежать не думай, пока я не решу, что с тобой делать.
Фёдор откинул голову назад, закрыв глаза.
— Решай... Твоя власть. Только зажжём лампу поярче, а то тени в углах больно чёрные. Кажется мне, что не один я по тайге шёл.
****************************
На столе, застеленном старой клеёнкой, лежала жирная, лоснящаяся селёдка, которую Иван Викторович ловко чистил, снимая шкурку одним движением. Рядом Фёдор ровными, толстыми ломтями кромсал чёрный хлеб. Его пальцы, привыкшие к тяжёлому инструменту, работали аккуратно, почти нежно.
Егерь разлил водку по гранёным стаканам. Прозрачная струя коротко булькнула, отсекая лишние мысли.
— Ну, за здравие твоего колена, — негромко проговорил Иван и кивнул.
Выпили молча, не морщась. Закусили хлебом с рыбой. Фёдор долго жевал, глядя в одну точку, а потом заговорил. Голос его был тихим, будто он боялся спугнуть эту внезапную тишину.
— Я ведь, Викторович, в ту ночь на деляне даже не думал ни о чём. Грохот, крики, конвойный под прицепом хрипит... А я стою, и в голове пусто. Только лес шумит. Сделал шаг в кусты, другой. Думал — пристрелят в спину. А не пристрелили. Так и пошёл. Три недели по болотам, как тень. Спал на ходу, жрал коренья. Ногу, когда кабан зацепил, я даже не сразу почувствовал. Холод в сапог натёк, тогда и понял — приплыл. Но обида меня тащила, Иван. Обида, что к жене не успел. Она ведь меня ждала... двенадцать лет ждала, а как помирать стала — не позвали. Письмо в спецотделе полгода валялось.
Фёдор замолчал, потирая искалеченное колено. Шов багровел под чистыми бинтами.
— Я ведь не со зла тех двоих в гаражах... — он вздохнул. — Просто сын у меня один был. А они его — как мусор, ногами запинали до смерти. Суд бы их не достал, у одного папаша в чинах сидел. Ну я и решил: сам буду судом. Теперь вот — ни дома, ни имени. Грач я теперь, перелётный, по кличке и по жизни.
Иван Викторович слушал молча, не перебивая. Он не судил — в его жизни тоже хватало грязи, от которой он отмывался здесь, в глухомани. Егерь неспешно нарезал ещё кусок рыбы, подцепил его ножом и посмотрел на беглого.
— Ладно, Фёдор. Прошлое твоё — это твои волки, пусть они тебя и грызут. А мне другое важно.
Иван отставил стакан и опёрся локтями о стол, подавшись вперёд.
— Нынче в тайге неспокойно. Заповедник большой, а я один. Браконьеры обнаглели, лесорубы «чёрные» лезут со всех сторон, пилят почём зря. У них и техника, и стволы. Мне человек в помощь нужен. Чтобы и в лесу прикрыл, и по хозяйству на кордоне подсобил. Ежели согласен на такую долю — живи пока. Лишних вопросов не задаю. А там видно будет.
Фёдор поднял глаза на егеря. В этом взгляде уже не было затравленного зверя.
— Согласен, — коротко ответил он и протянул свою мозолистую ладонь. — Когда выходим на обход?
*************
Прошёл месяц. Фёдор обжился, окреп и окончательно втянулся в таёжный ритм. Утро на кордоне начиналось задолго до рассвета: пока в печи трещали берёзовые дрова, мужики молча пили крепкий чай, планируя день.
Работа егеря — это не только лес патрулировать, это прежде всего бесконечная пахота на земле. Фёдор взял на себя всё, что требовало железной хватки и хозяйского глаза. Он перебрал движок старой «Нивы», которая прежде чихала и глохла на каждом подъёме. Теперь машина рокотала ровно, уверенно пробивая колею в раскисшей осенней почве.
Осенью у егерей горячая пора — подготовка «лесных столовых» к зиме. На дальних полянах мужики ладили солонцы — в старых пнях или специальных корытах вырубали углубления и закладывали туда глыбы каменной соли-лизунца. Соль для лосей и косуль в это время — первое дело, без неё копыта слабеют.
Помимо солонцов, проверяли и подновляли кормушки для оленей, забивая их заготовленным сеном и веточным кормом. Фёдор работал истово: чинил повалившиеся навесы, укреплял подпорки. В один из выездов егерь заметил, как Фёдор долго разглядывал след крупного секача у ручья.
— Тот самый? — спросил Иван Викторович, выходя из машины.
— Похож, — Фёдор выпрямился, вытирая руки о ветошь. — Тут не подалеку видат пасётся, теперь я его из тысячи узнаю. К зиме жир нагулял, матёрый.
Но мирная жизнь на кордоне была лишь фасадом. Каждый выезд на патрулирование напоминал разведку в тылу врага. Они объезжали отдалённые кварталы, проверяя состояние просек и высматривая свежие затеси на деревьях. «Чёрные лесорубы» — вот была главная беда. Они действовали нагло: заходили глубоко в чащу, валили ценный дубняк или кедр, грузили на воровайки и уходили до того, как пыль уляжется.
В один из вечеров, когда над тайгой сгустились тяжёлые синие сумерки, Иван Викторович заглушил мотор «Нивы» на высоком гребне.
— Слышишь? — егерь приоткрыл дверь.
Где-то далеко, за два распадка, едва уловимо, но отчётливо взвыла бензопила. Звук был чужой, злой, рвущий лесную тишину. Фёдор медленно потянулся к заднему сиденью, где лежал карабин.
— Не в нашем секторе пилят, — хмуро заметил зек. — Ближе к Подстёпновке. Там ведь заповедная зона, Иван?
— Заповедная, — отозвался Викторович, сжимая руль. — Только там сейчас ни души. Старый пост пустует, а у меня бензина на тот край не выделяют. Но если они там закрепились — к зиме от кедрача одни пни останутся.
— Значит, поедем и посмотрим, что за гости, — Фёдор посмотрел на егеря, и в его глазах снова вспыхнул тот холодный, опасный огонёк. — Ты ведь для того меня и оставил, чтобы я спину прикрыл, когда такие вот «дровосеки» заявятся.
Иван Викторович промолчал, но зажигание включил. «Нива», мягко урча, нырнула вниз по склону, растворяясь в чёрной стене леса.
****************
«Нива» шла ходко, свет фар мужики погасили ещё на подходе к ручью. Иван Викторович знал эти тропы наизусть — каждый корень, каждый валун. Выбрались к старой вырубке, затаились в густом ельнике.
Картина открылась нехорошая. На поляне, в свете мощных прожекторов, уже валялись три вековых кедра. Стволы белели свежими ранами, в воздухе стоял тяжёлый запах смолы и солярки. Работали трое — мужики деревенские, хмурые, в замасленных фуфайках. Видно было, что им самим не по себе, но за копейку в наше время и дьяволу душу продашь.
Викторович вышел первым.
— Глуши шарманку! — рявкнул егерь.
Лесорубы вздрогнули, пила захлебнулась и смолкла. Наступила звонкая, давящая тишина. Мужики переглянулись, один потянулся было к топору, но увидел Фёдора и охоту сразу отбило.
И тут со стороны старой просеки ударил свет. Мощный, ослепительный ксенон. К деляне, переваливаясь на корнях, выкатился новенький «Гелендваген», блестящий лаком, как чёрный жук. Двери распахнулись.
Первым вылез паренёк. Кучерявый, худющий, штаны модные, а на лице — очки в тонкой оправе. Глаза пучеглазые, бегают, но гонора — на целый полк. Следом вывалился его дружок — лысоватый, с наглой рожей и щербиной в зубах, через которую он смачно сплюнул под ноги егерю. Из машины выпорхнула девица в розовой кофте, прижала к себе дорогой телефон и уставилась на мужиков как на дикарей.
Кучерявый облокотился на дверцу, достал телефон и демонстративно набрал номер.
— Алё, пап? Да, тут какой-то дед с ружьём мешается. Да-да, на той самой точке.
Он сбросил вызов и шагнул к Ивану. Лицо скривилось в гаденькой ухмылке.
— Вот это мы вовремя ..мимо проезажли. Ты, я вижу, не местный или просто тормозишь? У меня папа — мэр, Константин Егорович. Слыхал про такого? Считай, он тебе зарплату платит, кормит тебя, дурака. Так что давай, разворачивай свою колымагу и вали отсюда. И друзей моих не трогай, понял? А то завтра в город поедешь волчий билет получать.
Фёдор, стоявший чуть позади, медленно шагнул ближе. Его лицо, иссечённое морщинами и старым шрамом, в резких тенях прожекторов выглядело жутко.
— Слышь, кучерявый, — голос Фёдора. — Ты папу своего в городе оставил. А здесь — тайга и тут мы хозяева. Здесь у земли — аппетит хороший.
Щербатый дружок дёрнулся было к Фёдору, но Иван Викторович коротко вскинул руку, останавливая его.
— Твой отец, может, и мэр, — спокойно сказал егерь, — но закон в этом лесу пока ещё федеральный. И кедр этот в реестре стоит. Так что, парень, садись-ка ты в свою красивую машинку и поезжай домой. Пока я протокол не составил и наряд из района не вызвал….
Кучерявый залился тонким, нервным смехом.
— Наряд? Ну-ну. Давай, вызывай. Посмотрим, кто через час здесь на коленях извиняться будет.
*****************
Разошлись они мирно, но осадочек остался. Мужики-лесорубы, видать, сами поняли, во что ввязались, да и не хотели ссориться с местным егерем. Быстро свернули инструмент и, бурча что-то под нос, свалили в сторону деревни. «Гелендваген» тоже развернулся и, фыркнув умчался прочь.
Иван с Фёдором ехали обратно в тишине. Только мотор «Нивы» надрывно гудел на подъёмах.
— Видал, какие нынче «хозяева жизни»? — первым подал голос Фёдор, прикуривая дешёвую сигарету. Дым тут же наполнил салон. — Папа-мэр, все дела. Считают, что им тут всё на блюдечке с голубой каёмочкой. Земля, лес, люди...
Иван кивнул, сосредоточенно объезжая глубокую колею.
— Так и есть. А мужиков тех жалко. Знаю я их. Семья у одного, дети малые. Работы в Марьевке нет от слова совсем. Автобазу еще когда развалили… и пилорама еле дышит. Выживают, как могут. А тут барин из города приехал, пообещал златые горы за пару ходок в заповедник. Идут, куда деваться.
— Денег нет, вот и вся философия, — Фёдор задумчиво смотрел в окно на проплывающую мимо стену леса. — В зоне, поверишь ли, порядка больше было. Там хоть правила понятные: воруй, убивай, но спину держи прямо. А здесь что? Здесь тебя официально имеют. В глаза тебе говорят: «Ты никто». И ведь не соврал, сучёнок. Администрация района егерей и финансирует.
— В том-то и дело, — Иван тяжело вздохнул. — Система гнилая. Я потому сюда и ушёл из Питера — устал от этой грязи и продажности. Думал, в тайге чисто, воздух свежий. А оно вон как. Везде достанут. И главное: закона нет для них. Я их сейчас за браконьерство под белы рученьки возьму, а завтра меня вызовут на ковёр и уволят задним числом.
— Значит, по-другому действовать надо, — Фёдор потушил бычок в пепельнице. Взгляд его стал жёстким. — Если закон не работает, то работает совесть. И старые методы. Мы ведь с тобой, Иван Викторович, не простые деревенские мужики. У тебя опыт опера, у меня — блатхата за плечами. Мы их можем так прищучить, что никакой мэр не поможет.
Егерь покосился на своего нового помощника. Фёдор был прав припугнуть бы этих гадов.
********************
Иван дал Фёдору список продуктов, денег и ключи от «Нивы».
— Аккуратнее там, — напутствовал он. — В деревне каждый второй знает, кто у меня на кордоне живёт.
Марьевка встретила Фёдора тишиной и запахом дыма из печных труб. Осень брала своё: пожухлая трава на обочинах, редкие прохожие. Сельмаг стоял на центральной, если можно так сказать, улице, покосившийся, с вывеской, выцветшей до неузнаваемости.
Внутри было сумрачно и пахло смесью хозяйственного мыла, дешёвых сигарет и квашеной капусты. Немногочисленные полки держались на честном слове.
За прилавком сидела женщина. Она читала старый журнал «Крестьянка», и Фёдор не сразу заметил её. Когда он прокашлялся, она подняла голову.
Ей было около сорока пяти. Усталые, но внимательные глаза, волосы собраны в тугой пучок. Одета просто: шерстяной свитер, поношенный, но чистый. Лицо без косметики, с мелкими морщинками но удивительно светлое. Было в ней что-то цельное, несломленное, что сразу подкупило Фёдора.
— Здрасьте, — сказал он, подходя к прилавку. — Хлеб, соль, спички, консервы.
Она кивнула, отложила журнал и принялась собирать заказ. Двигалась она без суеты, но споро, словно каждый её жест был выверен годами.
— Вы у Викторовича живёте, я так понимаю? — спросила она, доставая с верхней полки пачку соли. — Давно ему человека надо было к себе взять.
— Да, к нему, — Фёдор выкладывал деньги. — Привыкнуть не просто.
— Вижу, что недавно вы из интересных мест прибыли. Местные так не смотрят, — она улыбнулась уголком рта. — Меня Зоя зовут.. А вы, стало быть, Фёдор? Иван про вас обмолвился. Сказал, мужик справный, рукастый.
Фёдор почувствовал, как к щекам приливает краска. Давно он не общался с женщинами так просто.
— Справный, может, и справный, — пробурчал он, — да битый сильно. Зоя... красивое имя.
Она посмотрела на него уже по-другому, поймав этот неловкий, искренний комплимент. Взгляд её потеплел.
— Спасибо. А жизнь наша здесь — она всех бьёт. И справных, и нет. Вы аккуратней будьте в лесу… объявились тут одни по всему району шороху наводят…
— Слыхали мы, — Фёдор забрал пакет с продуктами. — Разберёмся.
— Ну, гляди. Иван мужик хороший, за него переживаю, — Зоя оперлась локтями о прилавок, и их глаза встретились. Между ними пробежала искра понимания, словно они говорили о чём-то большем. Одиночество обоих читалось в глазах. — Заходите ещё. Может, за молоком свежим. Я здесь до вечера. Потом домой скотину подоить надо успеть.
Фёдор кивнул, подхватил пакет и вышел из теплого магазина в холодный осенний день. Сердце его, казалось, впервые за долгие годы забилось не от страха или злобы, а от чего-то тихого и обнадёживающего.
**********
Фёдор вернулся в дом, когда тени от лиственниц вытянулись во весь рост. Он молча выставил пакеты на стол, Иван Викторович, сидевший у окна с потрёпанным справочником, всё равно лукаво прищурился.
— Что-то ты, Фёдор, долго за солью ходил, — егерь отложил книгу. — Уж не в сваты ли ты там заделался? Продавщице-то в магазине небось уже обмолвился за меня, мол, хозяин строгий, но справедливый?
Фёдор замер с буханкой хлеба в руке, хмуро глянул на Ивана, но промолчал. Кончики ушей у него предательски покраснели.
— Да ладно тебе, не ёжься, — хмыкнул Викторович, поднимаясь. — Зоя женщина стоящая. Жизнь её потаскала, муж покойный пил без просыху, пока в лесу не замёрз. Она баба с понятием, лишнего не спросит. А я чего тебе... Я ведь вижу, ты как волк битый, всё в деревню глядишь. Так хоть перспективу какую наметишь. Глядишь, обживёшься, в деревне обоснуешься со временем. На дела наши егерские это не влияет, а я, честно сказать, всё больше один жить люблю. К тишине привык.
Егерь подошёл к тяжёлому комоду, вытащил из ящика помятый конверт и отсчитал несколько купюр.
— На вот, получи. Это тебе полагается, — он протянул деньги Фёдору. — За ремонт «Нивы» и за солонцы. Не бог весть какие тыщи, но на гостинцы Зое хватит.
Фёдор хотел было отказаться, руку за спину убрал, но Иван настоял, сунув деньги прямо в карман его рубашки.
— Бери, не дури. Трудом заработано. У нас в тайге как: сегодня ты волка кормишь, завтра он тебя домой проводит.
Зек тяжело вздохнул, присел на лавку и провёл ладонью по неструганому дереву стола. В голове всё крутилась Зоя — как она на него посмотрела, как журнал отложила. Впервые за двенадцать лет ему не хотелось бежать дальше. Хотелось просто сидеть здесь, слушать, как трещат дрова, и знать, что завтра не надо ждать окрика конвоя.
— Спасибо, Викторович, — отозвался Фёдор. — Только боязно мне. С моим-то прошлым... Какая там деревня? До первой проверки документов.
— Проверки — это моя забота, — отрезал егерь. — Ты лучше скажи, почту из сельмага забрал? Там газета районная должна быть. Надо глянуть, что наш мэрский сынок в прессе вещает, они ж любят козырять «развитием региона».
***************
Фёдор развернул районную газету «Вестник Приобья». Бумага была дешёвая, серая, пальцы сразу испачкались в типографской краске. На второй полосе он наткнулся на заголовок, набранный жирным шрифтом, и аж в лице переменился.
— Слышь, Викторович... Ты послушай, что тут про тебя строчат, — голос Фёдора задрожал от сдерживаемой злости.
Он откашлялся и начал читать вслух, медленно, по слогам выговаривая особо едкие слова:
— «...пока руководство района радеет за развитие края, местный егерь Иван Викторович, человек пришлый и, судя по всему, совершенно неопытный, превратил вверенный ему участок в проходной двор. Жители Марьевки бьют тревогу: вместо охраны природы, данный сотрудник, похоже, покрывает незаконную вырубку леса и браконьеров. Есть сведения, что на кордоне укрываются подозрительные личности без документов. Пока молодая гвардия под предводительством активной молодёжи пытается остановить уничтожение кедрача, егерь-дармоед лишь разводит руками, получая бюджетную зарплату...»
Фёдор замолчал и с силой хлопнул ладонью по газете.
— «Дармоед», слышь? И про меня ввернули — «личности без документов». Это ж тот кучерявый, негодяй, папаше наплакался, а тот своих журналюг натравил.
Иван Викторович стоял у печи, спиной к Фёдору. Его плечи заметно напряглись, а пальцы, сжимавшие полотенце, побелели. Он медленно обернулся. Взгляд у егеря был такой, будто он снова стал тем самым оперативником из Питера, который шёл брать вооружённую банду.
— «Покрывает вырубку», значит... — тихо, почти шёпотом повторил Иван. — Перевернули всё с ног на голову. Решили, значит, информационную войну устроить. По закону не вышло, так грязью зальём.
Он подошёл к столу, взял газету, смял её в кулаке и швырнул в открытую топку печи. Пламя мгновенно слизнуло серую бумагу.
— Вот же негодяи, — выдохнул Викторович, садясь на лавку. — Сами лес валят, и на нас вешают. Это они почву готовят, Фёдор. Чтобы меня с места снять, а на кордон своего человечка посадить. Тогда они тут всё под корень выкосят.
— Не выкосят, — отрезал Фёдор, глядя на огонь в печи. — Теперь это уже не просто работа, Викторович. Теперь это личное. Они нас дармоедами назвали? Ну, пускай посмотрят, как «дармоеды» зубы показывают.
*****************
Подловили они их красиво. Фёдор ещё днём в сельмаге приметил, как к магазину подкатили две машины: знакомый чёрный «Гелендваген» и новенький пикап, гружёный чехлами с дорогими карабинами. Мажоры вели себя шумно, брали в догон коньяка и закуску, гоготали на всю улицу. Зоя тогда только тревожно глянула на Фёдора, и тот всё понял без слов.
Егерь с помощником мешать не стали. Дали им заехать вглубь заповедника, дождались канонады в распадке у ручья. Стреляли городские часто и бестолково — видать, патронов не жалели.
Вечер опустился на тайгу липким туманом. Единственная лесовозная дорога здесь шла через узкий перешеек между болотом и скальником. Там Иван и поставил «Ниву» — поперёк, намертво перегородив выезд.
Он стоял перед капотом, спокойный, как старый утёс, подперев рукой карабин.
Когда фары джипов ударили в бочину «Нивы», лес наполнился надрывным рёвом моторов и визгом тормозов. Из «Гелендвагена» выскочил кучерявый мэрский сынок, за ним — лысый с щербиной. Из пикапа вылезли ещё двое — видать прихлебатели. В кузове пикапа, небрежно прикрытая брезентом, лежала туша молодой косули. С края борта на землю капала густая, тёмная кровь.
— Слышь, дурак, ты страх потерял?! — прорвал тишину кучерявый. Он был уже «под газом», глаза блестели нездоровым азартом. — Опять ты? Убирай корыто, пока мы его в кювет не скинули!
Иван Викторович даже не шелохнулся. Свет чужих фар заливал его фигуру, делая её похожей на монумент.
— В заповедной зоне охота закрыта, — ровно проговорил егерь. — Добычу придётся сдать. Оружие — тоже. На каждого составлю протокол.
Лысый дружок хохотнул, сплюнул через щербину и шагнул вперёд, по-хозяйски расправляя плечи.
— Ты, старый, газет не читал? Ты уже уволен, считай. Твоё слово здесь — тьфу, пыль дорожная. Уйди по-хорошему, не то сейчас ствол об твою голову погнём.
Кучерявый поддакнул, чувствуя за спиной силу:
— Слышь, ты, дармоед! Я же предупреждал: папа тебя в порошок сорёт. А косуля эта... считай, она сама на пулю прыгнула. Давай, шевелись, пока я добрый!
Они начали обступать Ивана. Кучерявый уже тянулся к кобуре на поясе — видать, решил припугнуть егеря личным пистолетом.
— Ты, доигрался, — прошипел лысый щербатый дружок, толкая Ивана в грудь. Егерь пошатнулся, но устоял.
— Руки распустил? — рыкнул Иван Викторович. — Я вам сейчас правила поведения в лесу объясню!
Завязалась драка. Двое на одного — силы были неравны. Они били Ивана жёстко, с остервенением. Он отбивался, как мог, но пропустил удар в челюсть и повалился на грязную землю. Кучерявый, видя это, достал свой пистолет и направил ствол прямо на лежащего егеря.
— Ну что, дармоед, долаился? — оскалился он. — Сейчас я тебе твою зарплату прямо в лоб...
И тут из темноты, прямо за спиной у лысого, раздался сухой, лязгающий звук передёрнутого затвора.
— А ну, стоять! — голос Фёдора прозвучал негромко, но так, что у мажоров мороз по коже пошёл. — Бросьте оружие!
Фёдор вышел из тени лиственниц. В его руках старый карабин. Взгляд у бывшего зэка был такой, что кучерявый мгновенно икнул и выронил пистолет в грязь.
Иван Викторович поднялся с земли, отхаркиваясь кровью. Он посмотрел на Фёдора.
— Снял? — коротко спросил егерь.
— Всё снял, — кивнул Фёдор. — От начала и до конца. И драку, и ствол у твоей головы.
Иван кивнул и двинулся вперёд. Теперь он был другим человеком. Он не бил, он наказывал. Первый удар пришёлся лысому в солнечное сплетение. Тот согнулся, хрипя. Затем Иван развернулся и правым хуком отправил в нокаут человека вышедшего из пикапа. Кучерявый попытался сбежать к машине, но Фёдор перехватил его.
Через пять минут все четверо валялись в грязи, охая и держась за разбитые лица.
Иван Викторович достал свой карабин и хладнокровно прострелил все восемь колес на обеих иномарках.
— Вы, дурни, думали, что всё в мире покупается и продаётся? — Иван подошёл к валяющемуся в луже кучерявому. Тот стонал и пытался прикрыть лицо. — Век технологий, придурок. Блогеры везде. А ты так косячишь... Правду люди не из газет узнают, где папа твои статейки печатает, а из интернета, когда это видео туда выльется.
Егерь с Фёдором развернулись и пошли к своей «Ниве».
— Завтра утром всё это будет в сети, — сказал Иван, садясь за руль. — Посмотрим, как твой папа отмазывать тебя будет.
«Нива» развернулась и укатила прочь, оставив мажоров в полной темноте и тишине тайги.
**************
В кабинете мэра стоял такой ор, что секретарша в приёмной втянула голову в плечи. Константин Егорович — мужчина грузный, с лицом цвета переспелого помидора — метался за массивным столом из морёного дуба.
На столе лежал планшет, где по кругу крутилось то самое видео: трясущаяся картинка, на которой его сын, перекошенный от злобы и алкоголя, тычет пистолетом в лицо окровавленному егерю.
— Пап, да ты послушай! — кучерявый, с огромным лиловым фингалом под глазом, пытался вжаться в кожаное кресло. — Этот человек, этот егерь, он нас спровоцировал! Надо туда послать людей, их дом сжечь! Они на меня ствол наставили, папа! Ты же мэр, ты должен их наказать...
Константин Егорович замер. Он медленно подошёл к сыну, и тот замолчал на полуслове. Секунду в кабинете звенела мёртвая тишина, прерываемая только тяжёлым сопением отца.
А потом хлёсткая, тяжёлая пощёчина отбросила парня вместе с креслом к стене.
— Заткнись! — взревел мэр так, что задрожали стёкла. — Рот закрой! Наказать?! Кого наказать?!
Он схватил планшет и ткнул им сыну в лицо.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! У меня выборы через месяц! У меня комиссия из области едет! Я полгода работал, чтобы этот заповедник под застройку вывели, чтобы «элитку» там начать ставить! А ты... ты, своими действиями, берёшь и сливаешь всё в сортир за одну ночь! Ты понимаешь, что это видео уже в обладминистрации смотрят?!
— Пап, я не думал... — прохрипел кучерявый, вытирая кровь с губы.
— Вот именно, что не думал! — мэр отвесил сыну вторую пощёчину, ещё сильнее первой. — Ты мне всю предвыборную кампанию испортил в одну секунду! Блогеры, активисты, экологи — они же теперь налетят! Мне теперь не егеря наказывать надо, а тебя спрятать, чтобы глаза мои тебя не видели! Никогда сука!
Он швырнул планшет об пол, и экран разлетелся вдребезги.
— Егерь этот, Иван... он ведь бывший сотрудник. Он не просто снял, он по всем каналам раскидал. Мне уже звонили, спрашивали, откуда у гражданских лиц оружие в заповеднике!
Константин Егорович тяжело опустился в кресло и схватился за сердце. Его лицо из красного стало землисто-серым.
— Всё, — выдохнул он. — Всё испорчено. Из-за твоей тупой башки. Собирай вещи. Поедешь к тётке в Самару. И чтобы ни звука от тебя, ни одного сообщения, понял?! Если ещё раз твоё лицо где-то всплывёт — я тебя сам в тюрьму сдам, лично!
Сын, всхлипывая, вылетел из кабинета. Мэр остался один. Он посмотрел в окно, за которым чернела далёкая стена тайги. Там, в этом океане деревьев, не суждено было сбыться его великими планам из-за маленького человека.
******************
Скандал в области громыхнул знатно. Видео, которое Фёдор снял на телефон, разлетелось по пабликам быстрее лесного пожара. Мэру пришлось несладко: из области приехала проверка, застройку в заповеднике свернули, а самого Константина Егоровича вежливо, но твёрдо попросили «на покой» по состоянию здоровья. Сынок его из Марьевки исчез в ту же ночь — поговаривали, папаша упрятал его куда-то подальше от греха.
На кордоне же жизнь пошла своим чередом, но уже по-новому.
Ивана Викторовича не только не уволили, а наоборот — выделили новую служебную машину и даже ставку помощника официально утвердили. Теперь Фёдор жил на кордоне на законных основаниях. Документы ему егерь помог справить через старые связи — не «чистые», конечно, до конца, но для таёжной жизни вполне пригодные.
Зоя и Фёдор не сошлись, но дружбу водили. Они подолгу сидели на крыльце, пили чай из самовара, и Фёдор впервые за много лет улыбался, глядя на закат. В деревне их уже вовсю женили бабки на лавочках.
А под зиму Иван Викторович исполнил давнюю мечту — привёз из города щенка западносибирской лайки. Назвали кобеля Гром. Пёс рос наглым, звонким и удивительно смышлёным. Теперь, когда мужики выходили на обход, Гром всегда бежал впереди, оглашая тайгу заливистым лаем.
Тайга стояла спокойная, укрытая первым пушистым снегом. Справедливость здесь всегда была штукой суровой и тихой, как сам лес. Иван Викторович стоял на пороге, почёсывая Грома за ухом, и смотрел, как Фёдор с Зоей о чём-то тихо спорят у дровяника.
Он понял: теперь это окончательно его дом.
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА