В субботу вечером в квартире пахло жареной картошкой и покоем. Максим стоял у плиты, помешивая сковороду, и прислушивался к звукам из гостиной. Оттуда доносились взрывы смеха — сначала дочки Кати, потом низкого мужского баса из телевизора, где шло какое-то комедийное шоу. Он улыбнулся. Эти звуки были музыкой его мира. Мира, который он выстроил за десять лет брака: прочная работа инженера в проектном институте, ипотека, почти выплаченная, семилетняя дочь, спящая в своей комнате под плакатом с пони, и Лена. Его Лена.
Он выложил картошку с грибами на тарелку, посыпал укропом и понёс в гостиную. Лена полулежала на диване, укутавшись в плед, в руках у неё был телефон. На экране телевизора что-то происходило, но она не смотрела, её лицо освещал холодный синий свет дисплея.
— Подкрепись, — сказал Максим, ставя тарелку на журнальный столик.
— Сейчас, спасибо, — ответила она, не отрываясь от экрана. Пальцы её быстро бегали по клавиатуре, слабый стук касаний сливался со звуками ТВ.
Максим сел в своё кресло, взял пульт и убавил громкость. Он смотрел на жену. На её губах играла лёгкая улыбка — та самая, что появлялась, когда она была чем-то искренне увлечена. Он любил эту улыбку.
И тут она рассмеялась. Не просто фыркнула или усмехнулась, а заливисто, от души, почти до слёз. Плечи её задрожали, она прижала телефон к груди и откинула голову на спинку дивана. Этот смех был редким гостем в последнее время. Таким она смеялась лет десять назад, на их первых свиданиях, когда всё было просто и смешно. Таким же смехом она хохотала, когда Катя в три года выпачкалась целиком в шоколаде. Это был смех полного, безоглядного счастья.
Максиму стало тепло на душе. Значит, всё в порядке. Значит, она счастлива здесь, с ним, в этой комнате. Его потянуло разделить этот момент.
— Что там такого смешного? — спросил он, поднимаясь и делая шаг к дивану. — Дай посмотреть.
Реакция была мгновенной и пугающей. Смех оборвался, будто его перерезали ножом. Лена резко выпрямилась, лицо её стало маской. Пальцы судорожно дёрнулись, и экран телефона погас.
— Да ничего, — сказала она слишком быстро, голос был неестественно высоким. — Просто… мем какой-то глупый.
Она положила телефон экраном вниз на диван, рядом с собой, и потянулась к тарелке.
— О, картошечка, я как раз проголодалась.
Максим застыл на полпути. В воздухе повисло что-то тяжёлое и липкое, чего секунду назад не было. Он видел, как напряглась её спина под свитером, как она избегает смотреть ему в глаза. Он слышал фальшь в её голосе. Этот обрывок смеха висел между ними, как призрак.
— Мем? — переспросил он, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. — А что за мем? Я тоже люблю глупые мемы.
— Да уже не помню, пролистала дальше, — она наклонилась над тарелкой, делая вид, что очень увлечена едой.
Максим медленно вернулся в кресло. Он больше не слышал телевизор. Он слышал только гул в собственных ушах и стук сердца. Что-то было не так. Страшно не так. Он видел, как она смеялась. Это был не смех над картинкой с котом. Это был смех над словами. Живыми, обращёнными к ней словами.
Он молча доел свою порцию, унёс тарелки на кухню. Лена осталась в гостиной, включила телевизор погромче. Когда он вернулся, она снова держала в руках телефон, но теперь лицо её было серьёзным и сосредоточенным, будто она читала рабочую почту.
Ночь прошла мучительно. Лена отвернулась к стене и почти сразу сделала вид, что спит. Максим лежал на спине и смотрел в потолок. Перед глазами стоял её смех, её резкое движение, её погасший экран. «Просто мем». Но она не показывала ему. Она спрятала. Почему?
Утро воскресенья было напряжённым. Лена суетилась по поводу завтрака, слишком громко разговаривала с Катей. Максим молча пил кофе. В его голове крутился один вопрос: как незаметно проверить? Он никогда не проверял её телефон. Не было нужды. Доверие было фундаментом, на котором всё стояло. Теперь этот фундамент дал трещину.
Помог случай. Вернее, Катя. После завтрака она вылила на себя стакан сока.
— Мам, переодень меня!
— Я сейчас, дочка, руки в масле, — крикнула Лена из кухни, где мыла сковородки. — Папа, помоги!
Максим повёл Катю в спальню. Проходя мимо гостиной, он увидел телефон жены. Он лежал на диване, рядом с её ноутбуком. Сердце ёкнуло. Лена была на кухне, вода шумела. Это заняло бы десять секунд.
— Кать, подожди тут секундочку, — сказал он дочери и шагнул к дивану.
Он взял телефон. Экран заблокирован. Он попробовал провести пальцем — запрос на графический ключ. Он не знал её ключа. Отчаяние начало подступать. И тут он увидел, что у неё настроены уведомления на заблокированном экране. Можно было прочитать первые строчки.
Он нажал кнопку питания. Экран загорелся. И среди уведомлений о новостях и сообщениях из родительского чата он увидел то, что искал.
Telegram: Андрей. Последнее сообщение, частично скрытое: «…смешная до безумия. Я тоже не могу перестать думать о вчерашнем…»
Кровь отхлынула от лица. «Андрей». Какой Андрей? У неё не было друзей по имени Андрей. Коллеги? Она работала менеджером в турагентстве, там вроде бы были только женщины.
Он услышал, как на кухне выключилась вода. Он быстро положил телефон обратно, ровно так, как он лежал, и увёл Катю в спальню. Руки дрожали.
Весь день он был сам не свой. Лена что-то говорила, он отвечал односложно. Она заметила.
— Ты чего такой кислый? — спросила она за обедом.
— Голова болит, — соврал он. — Давление, наверное.
— Ложись, отдохни.
Он не лёг. Он ждал. Ждал, когда она оставит телефон без присмотра. Шанс выпал вечером. Лена пошла купать Катю. Он услышал, как в ванной включилась вода и начался весёлый визг. Он был в гостиной один.
Телефон снова лежал на диване. Он взял его, сел в кресло, повернувшись спиной к коридору. Графический ключ… Он попробовал провести зигзаг — не то. Попробовал букву К (первую букву имени Катя) — не то. И тогда он попробовал провести уголком — простую Г-образную фигуру. Экран разблокировался.
Он сразу открыл Telegram. Чат с «Андреем» был наверху. Последнее сообщение было получено час назад. Он пролистал вверх. Несколько дней переписки. Он начал читать с середины, и каждое слово било по голове, как молоток.
Андрей: «Твои глаза вчера вечером были сумасшедшими. Я, кажется, тону».
Лена: «Перестань. Я не могу об этом думать на трезвую голову».
Андрей: «А кто просит быть трезвой? Завтра в семь? То самое кафе».
Лена: «Боюсь. Муж может…»
Андрей: «Скажешь, что с подругами. Он же доверяет. Или уже нет? ;)»
Лена: «Доверяет. И от этого ещё гаже. Ладно. В семь».
Максим читал, и мир вокруг него терял цвета и звуки. Он пролистал ещё выше. Фото. Его жены, сделанное, судя по интерьеру, в каком-то баре. Она сидела за столиком, подняла бокал, на губах та самая, счастливая улыбка. Её отправил Андрей с подписью: «Мой личный солнечный зайчик». Были и другие фото. Не откровенные, но невероятно интимные — её спящее лицо на подушке (когда он был в командировке?), её рука, сжимающая чашку кофе (не их кухня).
И были слова. Много слов. Те самые, над которыми она смеялась вчера.
Андрей: «Представляю, как ты сейчас, вся такая домашняя и серьёзная, читаешь это. А я знаю, какая ты на самом деле дикая. Это сводит с ума».
И её ответ, который он не видел, но который, очевидно, и вызвал тот самый смех: «Да заткнись ты. Я сейчас картошку жарю. Не отвлекай, а то пересолю. И да. Ты прав. Насчёт дикой».
Максим опустил телефон. В ушах стоял оглушительный звон. Он видел буквы, но мозг отказывался складывать их в смыслы. «Дикая». Его Лена. Которая устаёт с работы, которая иногда ссорится из-за разбросанных носков, которая любит свой плед и сериалы перед сном. Она — «дикая» для кого-то другого.
Он услышал шаги. Лена вышла из ванной, вела за руку закутанную в полотенце Катю.
— Всё, папа, твоя очередь сказку читать, — сказала она, и её голос прозвучал так нормально, так буднично, что у Максима сжались кулаки.
Он молча встал, прошёл мимо них в ванную, умыл лицо ледяной водой. В зеркале на него смотрело бледное, чужое лицо с огромными глазами. Он вернулся в гостиную. Лена сидела на том же диване и снова смотрела в телефон. Теперь он знал, что она там ищет. Не мемы.
— Лен, — сказал он, и голос его был хриплым. — Надо поговорить.
Она вздрогнула, оторвалась от экрана.
— Сейчас? Катю укладывать.
— Сейчас. Катя может посмотреть мультик десять минут.
Она почуяла опасность. Положила телефон рядом с собой, не выключая экрана.
— О чём?
Максим подошёл, сел напротив неё в кресло. Между ними был журнальный столик, как баррикада.
— О вчерашнем. О твоём смехе.
— Я же сказала, мем… — начала она, но он перебил.
— Ты не сказала. Ты соврала. Ты смеялась не над мемом. Ты смеялась над сообщением от Андрея.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже из спальни, где Катя включила телевизор, не доносилось ни звука. Лена побледнела так, что губы стали синими.
— Что?.. Что ты говоришь?
— Я говорю про Андрея. Про то, какая ты «дикая» на самом деле. Про кафе на завтра в семь. Про всё, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Я прочитал. Всю переписку.
Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Но слёз не было. Был стыд. Жгучий, всепоглощающий.
— Максим… прости… — выдохнула она сквозь пальцы.
— Кто он?
— Это… неважно.
— Для меня важно. Мне нужно знать, кто этот человек, который знает тебя «дикой». Который называет тебя «солнечным зайчиком». Который строит планы на завтра, пока я здесь, дурак, жарю для тебя картошку.
Она опустила руки. Лицо было мокрым, но глаза горели странным, почти вызовом.
— Мы работали вместе. Лет пять назад. Он уволился, уехал. Вернулся недавно. Мы встретились случайно…
— И?
— И всё. Завтра в семь — я собиралась сказать ему, что всё кончено. Что так больше нельзя.
— Уже поздно, — холодно сказал Максим. — Уже нельзя было тогда, когда ты отправила ему фото своего лица на нашей подушке. Когда ты с ним обсуждала, какой я доверчивый. Это нельзя простить.
— Ты не понимаешь! — она вдруг закричала, вскочив. — С тобой всё предсказуемо! Ты как шкаф, Максим! Надёжный, крепкий, но в нём всегда одни и те же вещи! Я задыхаюсь! Мне нужен был… глоток воздуха!
— Глоток воздуха? — он тоже поднялся. Впервые за много лет в нём закипела ярость. — Глоток воздуха под названием «Андрей»? Ты могла пойти на курсы, в спортзал, к чёрту на рога! Но ты выбрала это. Ты выбрала врать мне в лицо. Ты выбрала смеяться с ним за моей спиной над тем, какая я «палка»! Ты знаешь, что самое гадкое? Что я поверил в этот смех. Я подумал, что ты счастлива. Со мной.
Он повернулся и пошёл к выходу из комнаты. Ему нужно было уйти, иначе он разобьёт что-нибудь.
— Куда ты? — её голос срывался.
— На воздух. Ты же его так любишь. Можешь не ждать.
Он вышел в прихожую, стал одеваться. Лена выбежала за ним.
— Подожди! Мы что, всё? Из-за какой-то переписки?
Он обернулся. Смотрел на неё, на это знакомое, любимое лицо, искажённое истерикой.
— Да, Лена. Всё. Потому что это не «какая-то переписка». Это твоя вторая жизнь. В которой я — дурак, а ты — дикая и свободная. Живи в ней. На здоровье. А я останусь в первой. Той, где я жарю картошку и верю твоему смеху. Она оказалась фальшивой. Значит, и всё остальное — тоже.
Он вышел, хлопнув дверью. Спустился по лестнице, вышел на улицу. Был холодный ноябрьский вечер. Он закурил, впервые за много лет. Дым был горьким. Он стоял под окнами своей квартиры, из которой лился тёплый свет. Там была его дочь, его вещи, его жизнь. Но теперь это была ловушка, обильно украшенная вчерашним смехом.
Он понял, что не будет устраивать сцен, выгонять её. Он просто не сможет больше зайти в эту квартиру и не вспомнить, как она смеялась, глядя в телефон. Этот звук навсегда будет отравлен. Он потушил сигарету и медленно пошёл по тёмной улице, не зная куда. Одно он знал точно: назад дороги нет. Потому что доверие — это не дверь. Его нельзя приоткрыть, обнаружить за ней грязь, закрыть и сделать вид, что всё как прежде. Оно разбивается вдребезги. И склеить его невозможно.
---
А что вы думаете? Можно ли простить измену? Или предательство доверия и насмешка за спиной — это та грань, после которой точка невозврата уже пройдена?
Поделитесь своим мнением в комментариях — такие истории всегда находят отклик, ведь они о самом главном: о доверии, которое так легко разбить и так невозможно собрать. Если этот рассказ задел вас за живое, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Впереди — много историй, которые заставляют задуматься о том, что скрывается за обычными вещами: за смехом, взглядом или забытым телефоном.