Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина болезненно волнуют две вещи. Отношения частного человека с начальником — в особенности бессмысленная необоснованность власти последнего. И распад — социальный, культурный, духовный — крепостнических социальных отношений после юридического прекращения крепостного права. Мы взглянем на главные произведения писателя с богословской точки зрения — как на путь пробуждения души, покаяния.
Стыд как политическая категория
«История одного города» — это анархистский манифест. Салтыков-Щедрин изображает начальника как фигуру, олицетворяющую страсть — к женскому полу, к принятию абсурдных законов, к бессмысленному насилию, в конечном счете — к голой власти. А подчиненного — исключительно как страдающее существо, которое если бунтует, то на коленях, а если сопротивляется, то прячась от начальственного ока, но существа при этом живого и обладающего подвижной душой. Сам прием такого изображения даже на намекает, а кричит: начальник не нужен, он в лучшем случае безобиден в своей бездеятельности, а в худшем (как Угрюм-Бурчеев) может привести город к катастрофе.
Именно перед лицом катастрофы хорошо видна разница между душой власть имеющих и народа. Глуповские начальники гневаются, вожделеют, могут иметь мистический опыт и даже каяться, как Фердыщенко после великого глуповского пожара (глава «Соломенный город»). Но писатель вслед за глуповским летописцем бригадиру не верит, поскольку не допускает в начальствующей душе никакого духовного движения. Начальник — это внешняя сила, которая действует только потому, что человек это допускает, это наказание за невежество, лень и выученную беспомощность.
Совсем другое дело глуповская народная душа, которая, освободившись от начальственного внимания, способна любить, жалеть и испытывать живой религиозный страх. Роман почти не отходит от сатирического тона, и, пожалуй, только в сцене пожара он совершенно серьезен, как будто за перо вдруг взялся анонимный очеркист-реалист, прокравшийся в кабинет Салтыкова-Щедрина:
Человек приходит к собственному жилищу, видит, что оно насквозь засветилось, что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает сознавать, что вот это и есть тот самый конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь. Что остается тут делать? что можно еще предпринять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть, потому что оно придет само собою и назовется завтрашним днем.
Конечно, это не покаяние, но такое изменение сознания, которое предполагает изменение жизни. Это изменение — внешнее в двух смыслах: оно вызвано стихийным бедствием и не предполагает нравственной переоценки предыдущего опыта. Однако человек получает возможность использовать этот опыт по-другому: если уж дом сгорел, то не лучше ли строить новый дом по принципиально новому проекту — более безопасным, крепким, удобным, просторным. Может быть, погорелец дурно воспользуется трагическим жизненным поворотом, но в этот момент он человек выбирающий — не глуповец, не рукосуй, не персонаж фольклора, а человек.
Впрочем, для самого Салтыкова-Щедрина рассуждение о пожаре, кажется, имеет куда меньшее значение, чем коллективное покаяние глуповцев над телом спящего Угрюм-Бурчеева («Подтверждение покаяния»):
Изнуренные, обруганные и уничтоженные, глуповцы, после долгого перерыва, в первый раз вздохнули свободно. Они взглянули друг на друга — и вдруг устыдились. Они не понимали, что именно произошло вокруг них, но чувствовали, что воздух наполнен сквернословием и что далее дышать в этом воздухе невозможно. Была ли у них история, были ли в этой истории моменты, когда они имели возможность проявить свою самостоятельность? — ничего они не помнили. Помнили только, что у них были Урус-Кугуш-Кильдибаевы, Негодяевы, Бородавкины и, в довершение позора, этот ужасный, этот бесславный прохвост! И все это глушило, грызло, рвало зубами — во имя чего? Груди захлестывало кровью, дыхание занимало, лица судорожно искривляло гневом.
Этот коллективный стыд можно назвать «политическим»: в нем сожаление о той самой народной свободе, которая могла бы состояться, но не состоялась. Потому что некому было, по выражению одного современного правого философа, «прогнать чертей» — начальников, водорослями-акциденциями прилипших к народному телу. Однако у политического стыда и следствия-выводы могут быть только политическими. Прогнать начальника — дальше-то что? В более поздних романах Салтыков-Щедрин глубже, интереснее.
Смерть помещика как предпосылка гражданского самосознания
Романы «Убежище Монрепо» и «Современная идиллия» фабульно об одном и том же: о духовном умирании русского помещика, а точнее, о его попытках умереть. В первом романе писатель подробно и обстоятельно объясняет читателю, что у Прогорелова нет шансов грамотно обустроить жизнь поместья, а потому он может существовать в нем только в форме «умирания» — полного устранения социальных связей, отключения от интеллектуальных, духовных устремлений, растворения в природной тишине.
Проблема в том, что в новых экономических условиях, когда власть взяла «шайка людей, втихомолку от начальства объегоривающая» — кабатчики и менялы, — помещик даже умереть спокойно не может. Под общественным напором он вынужден продать имение и поселиться в совсем уж уединенном уголке. Именно там он обретает гармонию и правильный взгляд на себя и на место, которое он, дворянский сын, должен занимать в новой социально-экономической ситуации.
В качестве активной социально-экономической единицы Прогорелов уже не существует, но из своего загробного мира (сад десятинки в две, домик, садик, коровка, курочки, вишня, смородина) может посоветовать кабатчику Разуваеву, которому теперь принадлежит российская вселенная, как нужно жить, раскаиваясь не только за себя, но и за все помещичье сословие:
Я, Прогорелов <…> всю жизнь <…> столповал за свой собственный счет, а о присных слышал только за обедней в церкви. Тем не менее, возобновляя в памяти процесс моего переименования из столпов в пропащие люди, я должен сознаться, что в числе причин этого превращения немаловажную роль играло и то, что я процветал независимо от процветания моих соотечественников, что я ни за кого не поревновал, никого своей грудью не заслонил. Стало быть, ежели ты желаешь столповать продолжительно и благополучно, то не только не должен брать примеров с меня (к чему ты, мимоходом сказать, чересчур наклонен), но, напротив, обязываешься поступать совершенно наоборот. Я равнодушествовал — ты сострадай; я бездействовал — ты хлопочи; я держался правила: носа из мурьи не совать — ты выбегай из мурьи как можно чаще, суй свой нос, суй! Хлопочи об концессиях, но не забывай и о соотечественниках. Это хорошо зарекомендует тебя в их глазах и их самих заставит надеяться и верить в лучшие дни.
Стыд Прогорелова деятелен и, на что обращают внимание исследователи, является основой и предпосылкой гражданского самосознания. Кто живет без печали о своих грехах и гневе на самого себя, тот не любит отчизны своей.
Стыд как метод пробуждения
Если «Убежище Монрепо» сюжетно напоминает житие, монашеский роман (убежище = приют отшельника; смерть, о которой твердит Прогорелов = подвижническая смерть для мира), то «Современная идиллия» — описание посмертного сна, мытарств души после отделения от тела. Сегодняшний литературно-театральный родственник «Современной идиллии» — спектакль «Квартета И» «Быстрее, чем кролики». Нам, правда, не показывают, как человек умер или крепко уснул, зато происходящее в романе — калейдоскоп реального и фантастического, взаимодействие исторических персонажей с действующими лицами «Истории одного города» и сказок Салтыкова-Щедрина — указывает на то, что это таки сон.
Но дело не только в этом: главный герой не просто спит, а стремится к духовному сну-смерти, стремится к такой степени «благонамеренности», чтобы ни одним из своих духовных проявлений не выдавать живого, мыслящего, нравственного существа. Ни одним бугорком не возвышаться над общей социальной равниной.
Однако метафора духовного сна предполагает духовное же пробуждение. Сначала герою стыд является «во сне» (ему снится, что он спит), потом тревожит его невнятными речами, затем — вопросами и недоумениями, и наконец — взрывает сновидение изнутри, вырывает героя из объятий нравственной смерти:
Но вдруг мы почувствовали тоску. Не ту тоску праздности, которую ощущает человек, не знающий, как убить одолевающий его досуг, и не ту бессознательно пьяную прострацию сил, которая приводит человека к петле, к проруби, к дулу пистолета. Нет, это была тоска вполне сознательная, трезвая, которая и разрешения требовала сознательного, а не случайного. Боль, которую она приносила за собой, была тем мучительнее, что каждый ее укол воспринимался не только в той силе, которая ей присуща, но и в той, утроенной, удесятеренной, которую ей придавал доведенный до болезненной чуткости организм. Это была не казнь, а те предшествующие ей четверть часа, в продолжение которых читается приговор, а осужденный окостенелыми глазами смотрит на ожидающую его плаху. Одним словом, это была тоска проснувшегося Стыда… Мы не спрашивали себя, что такое Стыд, а только чувствовали присутствие его. И в нас самих, и в обстановке, которою мы были окружены, и на улице — везде. Стыд написан был на лицах наших, так что прохожие в изумлении вглядывались в нас…
Характеристики этого нового для героя состояния: объективность, несомненность, всеобщность, сознательность. Стыд предстает тем, что должно быть или принято, или отвергнуто, его нельзя игнорировать или обойти. Такое чувство возможно только в пробудившейся и живой душе — не фантазия, не мираж, не продукт эмоциональной усталости или возбуждения. Тебе не кажется, что ты виноват, ты — носитель безусловной вины. Стыд — это не то, что относится только к тебе, это не результат индивидуально сконструированных неправильных отношений с миром или другим человеком. Это нарушение мирового закона, которое сказывается на всем мироздании. Это «Адамов грех».
Наконец, стыдиться может только сознательный человек, только подлинный субъект, который способен взять ответственность и понести наказание. В такой трактовке стыд уже почти тождественен той вине, которая приносится к алтарю в таинстве покаяния.
Роман о покаянии написал Салтыков-Щедрин
Русская литература неоднократно пыталась написать о покаянии, но раз за разом терпела неудачу. «Мертвые души», с этой точки зрения, — фиаско: писатель остановился на экспозиции грешника задолго до того, как тот задумал встать на путь света. В «Преступлении и наказании» дело представлено так, что читатель сам должен додумать, какие душевные трансформации произойдут с Раскольниковым на каторге. Роман о покаянии написал Салтыков-Щедрин. Вполне выдержав траекторию характера — от собирания камней греха к постепенному очерствению, через ад самообличения к предсмертному покаянию.
Салтыков-Щедрин нигде не сбился на прямое нравоучение. К последней странице писатель приводит Порфирия Владимировича Головлева стариком, который борется с тенями прошлого и с «распутной девкой» совестью. Сначала он ищет выход в вине — вино только усиливает мучения, «умертвия» становятся как будто реальнее, телеснее. Потом жаждет смерти — смерть не приходит, как часто бывает со стариками, которые ждут священника для исповеди.
Тут развилка: Салтыков-Щедрин мог снарядить героя, скажем, туда же, куда алкоголицу Степаниду Михайловну Слепушкину («Пошехонская старина»), которая после смерти дочери, напившись, покончила с собой. Нет, выход все же находится. Облегчение приносит… предпасхальная служба двенадцати Евангелий.
— Слышала ты, что за всенощной сегодня читали? — спросил он, когда она [племянница Аннинька], наконец, затихла, — ах, какие это были страдания! Ведь только этакими страданиями и можно… И простил! всех навсегда простил!Он опять начал большими шагами ходить по комнате, убиваясь, страдая и не чувствуя, как лицо его покрывается каплями пота.— Всех простил! — вслух говорил он сам с собою, — не только тех, которые тогда напоили его оцтом с желчью, но и тех, которые и после, вот теперь, и впредь, во веки веков будут подносить к его губам оцет, смешанный с желчью… Ужасно! ах, это ужасно!И вдруг, остановившись перед ней, спросил:— А ты… простила?Вместо ответа она бросилась к нему и крепко его обняла.— Надо меня простить! — продолжал он, — за всех… И за себя… и за тех, которых уж нет… Что такое! что такое сделалось?! — почти растерянно восклицал он, озираясь кругом, — где… все?..
Финал: Головлев отправляется на могилу матери и умирает то ли по дороге туда, то ли на обратном пути. Мы даже не знаем, состоялся ли в формально-литургическом смысле акт покаяния. Нам важнее, что он, скорее всего, совершился в головлевской душе. Жертва Богу — дух сокрушен.
На вершине
Любопытный вопрос: почему в «Господах Головлевых», впрочем, как и в прочих произведениях, о которых мы говорили, накопление греховного капитала занимает 99% текста, а рождение духовного субъекта («История одного города»), обретение стыда («Убежище Монрепо», «Современная идиллия») и само христианское покаяние занимают совсем небольшой отрезок? Ответ «потому что так и в жизни» не подходит, поскольку, как учит нас Умберто Эко, внутренняя хронология художественного произведения не обязана совпадать с реальной.
Думаю, чем дальше персонаж от Бога, тем легче поддается описанию то, что с ним происходит, тем больше процент земного в его поступках и окружающих обстоятельствах. А покаяние и предшествующие ему психологические состояния — литургический или паралитургический акт, в котором участвует не только человек. Стало быть, чтобы это состояние описать, нужны духовная подготовка, навык, нужно мужество.
Но на духовной вершине нельзя быть все время, увы. На вершине красиво, и ярко светит солнце, но никто из альпинистов на вершине не задерживается: дышать тяжело, холодно, и нечего есть, кроме туристических консервов… Михаил Евграфович, впрочем, был из тех литературных верхолазов, кто добрался до самого пика христианского душевного напряжения и на этой высоте оставался достаточно долго. Чтобы объяснить нам писательскими средствами таинство покаяния.
Автор статьи: Тимур Щукин
Публицист, патролог. Кандидат философских наук.
Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!
Портал «Предание» и благотворительный фонд «Предание» — это прежде всего люди. Без людей сайт не будет обновляться, не будут исправляться ошибки и постепенно всё пропадёт. Без людей некому будет собирать просьбы от нуждающихся, некому будет отсеивать мошенников, некому будет договариваться с больницами и аптеками. И нуждающиеся останутся без помощи.
Сотрудники «Предания» не наследники богатых состояний, не рантье и не владельцы бизнесов. Среди нас несколько многодетных родителей, некоторые снимают жильё, некоторые живут там, где идёт война. Почти у всех есть семьи. Почти все мы живём почти на грани бедности.
Мы не хотим бросать наше дело из-за того, что нам нужно как-то выживать. Но мы НИЧЕГО не сможем, если у нас не будет поддержки, если мы не будем знать, что завтра мы не окажемся без зарплат и с семьями на руках. Нам нужен завтрашний день, и никто, кроме вас, не может его дать.
Просто подпишитесь на регулярное пожертвование.
Пусть даже небольшое, но регулярное.