Лидочка держала маму за рукав и старалась не смотреть на серые, изможденные лица в очереди. Булочная на Васильевском должна была открыться с минуты на минуту, а они уже третий час стояли на морозе.
— Мам, а если хлеба не хватит? — шепотом спросила девочка.
— Хватит, — устало ответила мама. — Обязательно хватит.
Но голос дрожал. Лида это слышала и понимала: мама тоже боится.
Ветер свистел между домов, поднимая снежную пыль. Лидочка сунула руки в карманы и вдруг почувствовала — нет левой варежки. Той самой, что бабушка связала перед войной из последних ниток.
— Мам, я варежку потеряла...
— Где? — мама обернулась.
— Не знаю... Может, когда мы поворачивали за угол?
— Быстро сбегай, поищи. Я место держу.
Лида побежала назад по своим следам в снегу. Варежка валялась у подъезда, грязная, но целая. Девочка подняла ее, отряхнула и услышала свист в воздухе.
Взрыв оглушил. Осколки стекла посыпались сверху, кто-то закричал. Лида упала, закрыв голову руками, а когда подняла глаза — на месте булочной дымились развалины.
— Мама! — закричала она и побежала туда, где еще минуту назад стояла в очереди. — Мама!
Лида кинулась разгребать камни, но их были тонны.
— Девочка, отойди! — Кто-то схватил ее сзади. — Нельзя тут стоять!
Это была тетя Зина из соседнего дома. Она силой потащила Лиду в подвал.
— Мою маму там засыпало! — рыдала девочка. — Пустите, я должна ее откопать!
— Поздно, дочка, — тихо сказала тетя Зина. — Уже поздно.
Дома их ждала бабушка — тонкая, как спичка, но все еще живая. Когда узнала о маме, просто закрыла глаза и долго молчала.
Маму достали через два дня. Отвезли на погост и вырыли яму под березой.
— Лидочка, — позвала бабушка внучку на следующий день. — Иди ко мне.
Девочка подошла к кровати. Бабушка едва дышала.
— Слушай меня внимательно. Завтра пойдешь в детский приемник. Там дают суп, иногда даже кашу...
— Не пойду! — Лида отдернула руку. — У меня есть ты. И папа с фронта вернется.
Бабушка хотела что-то сказать, но только вздохнула. О похоронке на Сергея, что лежала в комоде под бельем, она так и не рассказала.
Через неделю бабушка умерла во сне. Лида проснулась и долго трясла ее за плечо, но та не отвечала. Тело было холодным.
Соседи из коммуналки помогли вынести бабушку во двор. Лида стояла у окна и смотрела, как ее укладывают в общие сани вместе с другими.
— Что с девочкой делать будем? — спросила тетя Клава из третьей квартиры.
— В детдом надо, — ответил дядя Костя. — Кормить ее нечем.
Лида слышала этот разговор и понимала — она лишняя. Никто не хотел делиться последними крошками хлеба.
В ту же ночь она собрала свои вещи в наволочку и отправилась искать детский приемник. Среди старых писем и документов нашла треугольник. Развернула и прочитала, что красноармеец Сергей Петрович Соколов пал смертью храбрых на поле боя.
Лида долго смотрела на эти строчки. Значит, папа не вернется. Никто не вернется.
В детском приемнике было тесно, холодно и голодно. Но все же лучше, чем одной дома. Детей кормили жидкой баландой и давали по кусочку хлеба размером со спичечный коробок.
Лида лежала на кровати рядом с другими девочками и думала о маме. Вспоминала ее руки, голос, как она читала сказки перед сном. "Если бы я не побежала за варежкой, — мучилась Лида, — мы бы были сейчас вместе.
Через месяц в приемник пришла тетя Зина. Разыскала Лиду среди десятков детей.
— Лидочка, — позвала она. — Иди сюда.
— Тетя Зина? — не поверила девочка.
— Собирайся. Едем отсюда.
— Куда?
— К моей матери в деревню. Эвакуируемся. Ты, я и моя Нина.
Лида знала Нину — девочку на год старше, с которой иногда играла во дворе. Но почему тетя Зина берет ее с собой?
— Я не ваша родственница, — тихо сказала Лида.
— Теперь ты моя дочь, — твердо ответила тетя Зина.
Деревня Большие Горки встретила их мартовской слякотью и недоброжелательным взглядом матери тети Зины — Анны Петровны. Старуха была суровая, с жестким ртом и холодными глазами.
— И зачем ты привезла чужого ребенка? — спросила она тихо, но Лида все слышала.
— Не чужого, — ответила тетя Зина. — Своего.
— У тебя своя дочь есть. На что двоих кормить будем?
— Найдем на что.
Анна Петровна цыкнула, но спорить не стала.
В деревне было трудно, но не так страшно, как в блокадном Ленинграде. Летом собирали ягоды и грибы, весной — крапиву и лебеду. Лида работала наравне со взрослыми: полола огород, носила воду, присматривала за курами.
Тетя Зина относилась к ней с материнской заботой, но Лида чувствовала — что-то не так. Иногда женщина смотрела на нее странно, будто виновато. А Анна Петровна вообще считала Лиду нахлебницей и не скрывала этого.
— Хорошо устроилась, — бурчала старуха. — Не работает, а ест наравне со всеми.
— Еще как работает! — вступилась тетя Зина. — И в огороде, и по хозяйству.
— Да ладно, Зинаида. Все равно чужая она. Своя кровь дороже.
Лида молчала, но каждое слово отзывалось болью. Чужая. Да, она чужая этой семье. И тете Зине тоже, как ни старается та это скрыть.
Война кончилась весной 1945-го. Тетя Зина плакала от радости, обнимала девочек, говорила о возвращении домой. Но Анна Петровна оставалась мрачной:
— Что вас там ждет? Развалины да голод. Лучше бы остались здесь.
— Нет, — качала головой тетя Зина. — Ленинград — наш дом.
В город они вернулись осенью. Получили комнату в коммуналке на Петроградской — крохотную, но свою. Лида пошла в школу, тетя Зина устроилась на завод, Нина ходила в детский сад.
Жили скромно, но дружно. Тетя Зина никогда не делала различий между девочками, одевала одинаково, любила одинаково. Но Лида все равно чувствовала себя приемышем. Особенно когда люди говорили: "Нина вся в мать пошла", а про нее молчали.
Лида хорошо училась, помогала по хозяйству, не доставляла хлопот. По ночам ей часто снились мама, бабушка, та очередь у булочной. Она просыпалась в слезах, а тетя Зина гладила ее по голове и тихо пела колыбельные.
— Лидочка, ты ведь знаешь, что я тебя люблю, как родную? — говорила она.
— Знаю, тетя Зина.
— Говори просто мама. Ведь я для тебя теперь мама.
Лида кивала, но слово "мама" не произносила. В душе она все еще хранила память о настоящей маме.
Лида выросла красивой девушкой — высокой, темноволосой, с серьезными серыми глазами. Учителя хвалили ее, мальчики заглядывались, но она держалась особняком.
Однажды вечером, возвращаясь из школы, она услышала за дверью голоса тети Зины и Анны Петровны, которая приехала в гости.
— Зинаида, ты должна ей рассказать правду, — говорила старуха. — Девочка выросла, имеет право знать.
— О чем рассказать? — тихо ответила тетя Зина.
— О том, что она твоя падчерица. О том, что Сергей — отец им обеим. И о том, почему ты ее спасла.
Лида замерла у двери. Сердце бешено билось.
— Не могу я ей этого рассказать, — всхлипывала тетя Зина. — Как объяснить, что я разрушила семью Тани? Что любила ее мужа и родила от него Нину? Что когда Таня погибла, я мучилась виной и потому спасала Лиду?
— Так ты искупила свою вину. А девочка думает, что ты из жалости ее взяла.
— Не из жалости! Из любви! Она же дочь Сергея... Она мне, как родная кровь...
Лида услышала достаточно. Тихо спустилась по лестнице и вышла на улицу. Ноги несли сами собой, мысли путались.
Значит, Нина — ее родная сестра. А тетя Зина — любовница отца. Женщина, которая разрушила семью и теперь из вины растит ее, Лиду.
"Лицемерка, — думала девочка, идя по темным улицам. — Все эти годы играла роль спасительницы, а на самом деле просто совесть чистила."
Домой Лида вернулась поздно. Тетя Зина металась по комнате:
— Где ты была? Я волновалась!
— Гуляла, — холодно ответила Лида.
— Лидочка, что с тобой? Ты какая-то странная...
— Все хорошо, тетя Зина.
Женщина вздрогнула от холодных слов. Лида всегда была приветливой и доброй.
Следующие дни прошли в молчании. Лида отвечала односложно, избегала разговоров, не смотрела в глаза. Тетя Зина мучилась, но спросить прямо не решалась.
А через неделю Лида объявила:
— Я уезжаю в Москву. И буду там жить.
— Лида, что случилось? — тетя Зина побледнела. — Почему ты хочешь уехать?
— Пора становиться самостоятельной.
— Но ты же знаешь, что я тебя люблю! Что ты для меня...
— Знаю, — перебила Лида. — Я - долг совести. Способ искупить вину перед моей мамой.
Тетя Зина опустилась на стул.
— Ты слышала наш разговор с Анной Петровной.
— Слышала.
— Лидочка, позволь объяснить...
— Нечего объяснять. Все ясно.
Лида собрала вещи и через три дня уехала в Москву. Тетя Зина провожала ее на вокзале, плакала, просила остаться, но Лида была неумолима.
Из Москвы Лида написала, что поступила в педагогический институт и живет в общежитии. Она училась на отлично, подрабатывала где придётся. Писем из Ленинграда не читала, на телефонные переговоры, что заказывала тетя Зина, не ходила. Хотела забыть прошлое, начать новую жизнь.
Но забыть не получалось. По ночам снилась мама, снилась булочная, снились добрые руки тети Зины, которая кормила, лечила, защищала. Лида просыпалась и злилась на себя: почему не может просто возненавидеть эту женщину?
Окончила институт, стала работать учительницей, вышла замуж за хорошего человека — инженера Павла. Родила сына Сережу. Жизнь складывалась, но что-то внутри оставалось сломанным.
Когда Сереже исполнилось пять лет, Лида решила съездить в Ленинград. Показать сыну город, где родилась. И навестить могилу мамы.
Кладбище изменилось. Появились новые аллеи, памятники стали ухоженнее. Лида долго искала нужное место и наконец нашла.
Могила мамы была в идеальном порядке. Свежие цвет
Могила мамы была в идеальном порядке. Свежие цветы, чистый памятник, выбеленная ограда. А рядом — новый памятник с фотографией отца и надписью: "Сергей Петрович Соколов. 1910-1943. Любящий муж и отец."
— Мама, а кто это? — спросил Сережа, показывая на фотографию.
— Твой дедушка, — тихо ответила Лида.
Но как объяснить ребенку, что дедушка похоронен где-то под Сталинградом, а памятник поставили здесь? И кто его поставил?
— Лида? — позади раздался знакомый голос.
Лида обернулась. К ней по дорожке шла тетя Зина — постаревшая, поседевшая, но все такая же добрая. В руках у нее была лейка и тряпка.
— Здравствуй, — сказала Лида.
— Здравствуй, доченька, — тихо ответила тетя Зина и заплакала.
Они стояли друг против друга, их разделяли — многие годы молчания.
— Это ты здесь ухаживаешь? — спросила Лида.
— Каждую неделю прихожу. И за мамой твоей, и за отцом... Хоть его здесь и нет.
- Лида, — продолжила тетя Зина, — я никогда не хотела разрушать семью твоих родителей. Да, я любила Сергея. Да, родила от него Нину. Но это было... до войны. Мы расстались, когда узнали, что твоя мама беременна тобой.
Лида молча слушала.
— Я думала забыть, уехать. Но началась война. Сергей ушел на фронт, а я осталась одна с Ниной. И когда увидела, как снаряд попал в булочную...
Лида смотрела в заплаканные глаза женщины, которая столько лет мучилась виной.
— Поэтому ты меня спасла?
— Сначала да. Из вины. Но потом... Лида, ты же была такая маленькая, беззащитная. И в тебе столько от Сергея — глаза, улыбка, характер... Я полюбила тебя, как дочь. Не из долга, а по-настоящему.
— А я всегда чувствовала себя чужой.
— Никогда! — воскликнула тетя Зина. — Ты была моей дочерью! Ты и Нина — обе мои дочери!
Сережа подошел и потянул маму за рукав:
— Мам, а кто эта тетя?
Лида посмотрела на сына, потом на тетю Зину. Вдруг все стало очень просто.
— Это твоя бабушка, — сказала она.
Тетя Зина всхлипнула и прижала руки к сердцу.
Вечером они сидели на кухне в той же коммунальной квартире. Нина — теперь уже взрослая женщина с мужем и дочкой — не могла поверить, что сестра вернулась.
— Тринадцать лет! — повторяла она. — Тринадцать лет я думала, что больше никогда тебя не увижу!
— Я тоже думала, — призналась Лида.
— Мама так страдала все эти годы, — продолжала Нина. — Постоянно винила себя, что не смогла тебя удержать.
Лида взглянула на тетю Зину, которая молча готовила ужин.
— Тётя Зина, — позвала она.
Женщина обернулась.
— Можно я скажу тебе мама?
Тетя Зина выпустила из рук поварешку и заплакала. Лида подошла и обняла ее — впервые за тринадцать лет.
— Прости меня, мама. Прости за все эти годы.
— Нет, дочка. Это я столько ошибок наделала...
— Зато ты спасла мне жизнь. И дала семью. И любила.
На следующий день они всей семьей вновь пошли к Сергею и Тане.
— Мама, — спросил сын у Лиды, — а почему дедушка здесь, если он далеко погиб?
— Потому что здесь его помнят, — ответила Лида.
Тетя Зина — теперь уже просто мама — взяла внука за руку:
— Хочешь, я тебе про дедушку расскажу? Какой он был добрый и храбрый?
— Хочу!
И пока они, Лида думала о том, что семья — это не только кровь. Это выбор, который делаешь каждый день. Выбор любить, прощать, быть рядом.
Тринадцать лет назад она сделала выбор уехать. Теперь выбирала остаться.
— Мам, — сказала она тихо, — а давай я с Сережей на лето к тебе приеду? Он должен знать свою бабушку.
Мама улыбнулась сквозь слезы:
— Давай, дочка. Давай.
Лида поняла — она дома. В той семье, которая не досталась ей по рождению, но была завоевана любовью и болью, прощением и выбором. В семье, где варежка, оброненная когда-то в снег, привела не к потере, а к обретению того, что дороже крови — настоящей душевной близости.
Конец