Дед пропал во вторник. Ушел за хлебом в магазин через сквер и словно растворился. Три дня мы с мамой и волонтерами прочесывали район, клеили листовки, обзванивали знакомых. Тишина.
Мы уже мысленно готовились к худшему.
А в пятницу вечером в дверь позвонили.
Мама посмотрела в глазок и закричала — то ли от радости, то ли от испуга.
На пороге стоял дед.
Без куртки, в одной рубашке, грязный, дрожащий.
— Заблудился я, — прохрипел он, переступая порог. — Память отшибло. В овраге сидел, в яме какой-то... Еле выбрался.
Мы были счатливы. Мама плакала, обнимала его, целовала холодные щеки. Мы не задавали вопросов. Главное — живой. Вернулся.
Но первую странность я заметил сразу, пока помогал ему снять ботинки.
Дед был мокрым.
На улице было сухо, дождя не было неделю. А его одежда была насквозь пропитана чем-то вязким. С лица, с шеи, с рук текла густая, прозрачная жидкость.
— Потею я, Ваня, — сказал дед, перехватив мой взгляд. — Слабость. Организм чистится. Жарко мне.
Он прошел в свою комнату, оставляя на полу влажные, маслянистые следы. Рубашку я бросил в стирку — от неё шел странный, резкий запах. Пахло не потом, а уксусом и перезрелыми фруктами.
На следующий день мама слегла.
Сначала она жаловалась на зуд. Вся шея и руки покрылись красными пятнами — именно там, где дед её вчера крепко обнимал.
— Аллергия, наверное, на нервной почве, — отмахнулась она.
Но к вечеру стало хуже. Кожа на плечах начала вздуваться пузырями и отслаиваться, обнажая мокнущее, воспаленное мясо. Это выглядело как химический ожог.
Мы мазали кремами, но они не помогали. Мама слабела на глазах. Она буквально таяла, теряла вес, лицо осунулось.
А дед...
Дед, который вернулся изможденным стариком, вдруг начал меняться.
За сутки он удивительно похорошел. Его кожа, раньше сухая и серая, стала розовой, натянутой, гладкой. Щеки налились румянцем. Он перестал шаркать ногами.
И он стал навязчивым.
Он постоянно выходил из комнаты и искал маму.
— Дочка, дай обниму, — говорил он, протягивая к ней блестящие от влаги руки. — Родная кровь лечит. Мне холодно, погрей старика.
Мама, даже в бреду, тянулась к нему.
И тут меня ударило.
За сутки я ни разу не видел, чтобы дед ел.
Я приносил ему суп, кашу — всё стояло нетронутым на тумбочке.
Но дед толстел. Он наливался силой.
Откуда он брал энергию?
Я вспомнил школьный урок биологии про пауков. Пауки не жуют добычу. Они не могут глотать куски. Они впрыскивают в жертву пищеварительный сок, ждут, пока ткани размягчатся в питательный бульон, и всасывают его.
Я вышел в коридор.
Дед стоял у двери в мамину комнату. Он прислушивался к её дыханию. С его подбородка капала густая, прозрачная жижа. Капля упала на тумбочку — лак зашипел, пошел легкий дымок.
Это был не пот.
Это был фермент. Кислота.
Всё это время он не «грелся» об маму. Он её переваривал. Медленно растворял её кожу и мышцы, впитывая биомассу через свои поры при каждом объятии.
— Не подходи к ней, — тихо сказал я.
Дед медленно повернул голову. Его глаза блестели. Губы были влажными, неестественно пухлыми.
— Ваня, — ласково прожурчал он. — Иди ко мне. Мама уснула, мне скучно. Дай деду ручку.
— Ты не дед, — сказал я, отступая на кухню. — Ты — желудок на ножках. Где ты был эти три дня? Кто в тебя залез?
— Я был в яме, — улыбнулся он. — Там сыро. Там хорошо. Там научили, как быть сытым.
Он пошел на меня. Движения были плавными, текучими, словно у него внутри не было костей, а только хрящи под давлением жидкости.
Он загнал меня на кухню.
— Ну же, внучок. Просто обними. Будет тепло. Немного пощиплет и пройдет. Станешь частью семьи. Навсегда.
Он расставил руки. С пальцев капала едкая слизь.
Я понимал: бить его бесполезно. Он мягкий. Ножом его не убьешь.
Нужна химия.
Кислота нейтрализуется щелочью.
Я знал, что у мамы под раковиной стоит средство для прочистки труб. Самое дешевое, в оранжевой бутылке. «Крот». Едкий натр. Концентрированная щелочь.
Я рванул дверцу шкафчика.
Дед уже был рядом. От него несло аммиаком так, что резало глаза. Он выбросил вперед мокрые руки, пытаясь схватить меня за лицо.
Я схватил бутылку, сорвал крышку и, зажмурившись, выплеснул густой гель прямо ему в лицо и на открытую грудь.
Реакция была мгновенной.
Щелочь встретилась с его кислотной секрецией.
Раздалось яростное шипение, как будто в костер плеснули воды.
Существо завыло.
Не человеческим голосом, а булькающим звуком лопающихся пузырей.
Выделилось огромное количество тепла.
Пена. Грязная, бурая пена поперла с его кожи. Его розовое лицо начало плавиться, стекая вниз, как горячий воск.
— Горячо!!! — взвизгнуло оно.
Оно попятилось, сбивая стулья, пытаясь стереть с себя пену, но этим делало только хуже — щелочь въедалась глубже.
Я воспользовался моментом, проскользнул мимо него и выбежал в коридор. Захлопнул дверь на кухню, подпер её спиной и уперся ногами в стену.
За дверью слышалось бульканье, влажные шлепки и удары мягкого тела о пол.
Оно таяло. Химия разрушала его структуру. Оно теряло форму.
Когда всё стихло, я рискнул открыть дверь.
На кухне никого не было.
Только огромная, вязкая лужа бурой органики посреди пола, которая проела линолеум до бетона. В центре лужи плавали пуговицы от рубашки.
Больше от «деда» ничего не осталось.
Мама выжила, но долго лечилась от ожогов. Кожа на руках у неё теперь тонкая, как пергамент.
Мы никому не рассказали правду. Сказали, что дед ушел снова и не вернулся. Пусть числится пропавшим без вести. Так проще.
Мы переехали в другую квартиру.
Но я до сих пор ношу одежду с длинным рукавом и перчатки.
И я больше никогда, никого не обнимаю.
Потому что я знаю: иногда те, кто возвращается из темноты, хотят не нашей любви.
Они просто хотят есть, но им лень жевать.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #биохоррор #реальныеистории