Артём ушёл в пятницу вечером после очередной ссоры.
Я сказала, что устала, что хочу в выходные отдохнуть дома, а не ехать на дачу к его родителям.
Он разозлился. Сказал, что я всегда так, что ему надоело, что пусть сижу тут одна, раз мне так нравится.
Хлопнул дверью. Уехал.
Я осталась стоять в прихожей. Смотрела на закрытую дверь. Слушала тишину.
Потом прошла на кухню. Налила себе чай. Села у окна.
За окном вечер. Город. Огни.
В квартире тихо. Никто не включает телевизор на полную громкость. Никто не спрашивает, что на ужин. Никто не бросает носки посреди комнaty.
Я допила чай. Посмотрела вокруг.
Квартира выглядела... усталой. Мебель стояла так, как расставил Артём пять лет назад, когда мы въехали. Шторы выцвели. На стенах его постеры с машинами. В углу его тренажёр, которым он не пользуется уже два года.
Я встала. Открыла шкаф в прихожей.
Там висела его старая куртка, которую он не носит. Три пары его кроссовок на полу. Мои вещи ютились на одной полке.
Я достала его куртку. Аккуратно сложила. Положила в пакет.
Потом кроссовки. Потом вещи из шкафа в комнате, которые он не надевал больше года.
Не выбрасывала. Просто сложила в пакеты и вынесла в кладовку.
В шкафу появилось место. Много места.
Я развесила свои платья, которые три года лежали в коробке, потому что не было места.
Повесила свои пальто. Расставила свою обувь.
Шкаф выглядел по-другому.
Я прошла в комнату. Сняла со стены постеры с машинами. Скрутила, убрала в кладовку.
Стены пустые, светлые.
На следующий день я пошла в магазин. Купила краску. Бежевую, мягкую, тёплую.
Покрасила стену в комнате. Сама. Кисточкой. Медленно.
Музыка играла. Я пела. Никто не говорил, что громко или что песня дурацкая.
Стена высохла к вечеру. Я повесила свои фотографии в рамках. Пейзажи, цветы, те, что привезла из поездок, но никогда не доставала, потому что Артём говорил, что они не вписываются в интерьер.
Теперь они висели на стене. И вписывались отлично.
В воскресенье я переставила мебель. Диван — к другой стене. Кресло — к окну. Тренажёр разобрала, вынесла в кладовку.
Квартира стала другой. Просторной. Светлой. Моей.
Я сидела в кресле у окна с книгой. Пила кофе. Читала.
Никто не говорил, что пора выключать свет, что поздно, что завтра рано вставать.
Я читала до часу ночи. Потом легла спать.
В понедельник вечером Артём вернулся.
Я услышала ключ в замке. Он вошёл. Прошёл в прихожую.
Остановился.
Я сидела на кухне. Доедала ужин.
Артём стоял в дверях. Смотрел на прихожую, на шкаф, на пустые крючки.
Спросил, где его куртка.
Я ответила спокойно: в кладовке. Ты ей не пользуешься. Освободила место.
Он молчал. Прошёл в комнату.
Я слышала, как он остановился. Тишина.
Потом он вернулся. Лицо непонятное.
Спросил, что я сделала.
Я встала. Подошла к нему.
Сказала просто: навела порядок. Ты же хотел, чтобы я развлеклась.
Артём смотрел на стену, на фотографии, на переставленную мебель.
Переспросил: ты всё это... за три дня?
Я кивнула. А что, нельзя было?
Он мялся. Говорил, что можно, конечно, просто... непривычно.
Я прошла мимо него на кухню. Достала тарелку, положила ему ужин.
Сказала, что еда на плите, разогрей, если хочешь.
Артём сел за стол. Ел молчa. Смотрел в тарелку.
Потом тихо спросил: тебе здесь не нравилось?
Я посмотрела на него. Пожала плечами.
Ответила честно: нравилось. Но твоё. Теперь наше.
Он кивнул. Доел. Помолчал.
Потом сказал, что стена хорошая. Светлая.
Я кивнула. Мне тоже нравится.
Артём встал. Прошёл в комнату. Долго стоял у стены с фотографиями.
Вернулся. Спросил, можно ли повесить обратно один постер. Тот, с красной машиной. Он особенный.
Я подумала. Сказала, что можно, если в прихожей, над шкафом.
Он согласился.
Мы повесили постер вместе. Артём прикручивал, я держала.
Он ровно висел. Смотрелся неплохо.
Вечером мы сидели на кухне. Пили чай. Молчали.
Артём смотрел в окно. Потом сказал тихо: извини. За то, что хлопнул дверью.
Я кивнула. Приняла.
Он добавил, что не думал, что я... так отреагирую.
Я усмехнулась. Ты сказал, чтобы я развлеклась. Я развлеклась.
Артём улыбнулся криво. Понял.
Через неделю он сам предложил перекрасить вторую стену. Я выбрала цвет, он покупал краску.
Мы красили вместе. Он мазал кистью, я поправляла потёки. Смеялись, когда он испачкал мне нос.
Квартира менялась. Медленно. Но менялась.
Артём начал спрашивать моё мнение о вещах. О том, куда поставить полку. Какие купить подушки на диван. Где повесить зеркало.
Раньше он решал сам. Покупал, приносил, вешал. Я кивала.
Теперь он спрашивал.
Я говорила, что думаю. Он слушал. Иногда соглашался. Иногда предлагал компромисс.
Мы выбирали вместе.
Прошёл месяц.
Квартира стала другой. Наши фотографии на полках — не только его друзья, но и мои подруги. Наши книги на стеллаже — его детективы и мои романы рядом. Наш плед на диване — тот, что я выбрала, мягкий, серый, уютный.
Артём перестал уезжать к родителям каждые выходные. Спрашивал, хочу ли я поехать. Если я говорила, что устала, он предлагал остаться дома вместе или ехал один, но ненадолго.
Приезжал к обеду. Привозил пирожные. Мы ели их на кухне, разговаривали.
Он рассказывал про родителей. Я слушала. Не кивала молча, а отвечала, спрашивала.
Он слушал в ответ.
Однажды вечером мы сидели на диване. Смотрели кино.
Артём вдруг сказал, что испугался тогда, когда вернулся домой.
Я посмотрела на него. Чего испугался?
Он помолчал. Ответил тихо: что ты ушла. Что квартира пустая. Что всё кончено.
Я качнула головой. Не ушла. Просто обустроилась.
Он кивнул. Знаю. Но тогда не понял сразу.
Я взяла его руку. Сжала.
Он сжал в ответ.
Кино шло дальше. Мы досмотрели. Потом выключили телевизор и просто сидели в тишине.
За окном город. Огни. Ночь.
В квартире тепло. Уютно. Тихо.
Наша квартира. Наш дом. Наше пространство.
Никто не занимает всё место. Никто не диктует правила. Никто не хлопает дверью с обидой.
Мы просто живём. Вместе. Рядом.
Артём положил голову мне на плечо. Закрыл глаза.
Я гладила его по волосам. Смотрела в окно.
Прошло три месяца с того хлопка дверью.
Квартира больше не выглядела усталой. Она ожила.
Мы ожили.
Не через ссоры. Не через ультиматумы. Не через долгие разговоры о чувствах.
Просто через краску, фотографии, перестановку мебели и освобождённое место в шкафу.
Иногда достаточно изменить пространство, чтобы изменились отношения.
Артём теперь вытирает ноги у порога, потому что на полу лежит светлый коврик, который мы выбрали вместе.
Он больше не бросает носки посреди комнаты, потому что в прихожей появилась корзина для белья на его уровне глаз.
Он спрашивает, что приготовить на ужин, потому что я повесила на кухне доску с меню, где мы оба пишем идеи.
Маленькие изменения. Бытовые.
Но они сложились в большую перемену.
Я сижу в кресле у окна. Читаю. Пью кофе.
Артём на кухне что-то готовит. Напевает.
Пахнет жареным луком и чесноком. Музыка играет тихо.
Я откладываю книгу. Иду на кухню.
Обнимаю его сзади. Целую в плечо.
Он оборачивается. Улыбается.
Говорит: ужин через десять минут.
Я киваю. Хорошо.
Мы накрываем на стол вместе. Он раскладывает еду, я наливаю воду.
Садимся напротив. Едим. Разговариваем о дне, о работе, о планах на выходные.
Обычный вечер. Обычный ужин. Обычная жизнь.
Но наша. Настоящая. Общая.
Интересно, что рассказал Артём своим родителям о той неделе, когда он уехал и вернулся в изменённую квартиру — что жена взбунтовалась и всё переделала самовольно, или что они вместе решили обновить интерьер?
Его мать теперь при каждом визите оглядывает квартиру с кислым лицом и вздыхает, что раньше было уютнее, что зачем трогать то, что и так хорошо стояло. Отец Артёма хмурится на светлые стены и говорит, что мужская квартира должна быть в тёмных тонах. Его друг Серёга при последнем визите покрутил головой и сказал, что Артём теперь под каблуком, раз позволил всё переделать. Соседка тётя Лида, увидев новый коврик в прихожей через открытую дверь, поджала губы и заметила, что молодая жена, видать, хозяйничать начала. Зато моя подруга Катя, зайдя в гости, присвистнула и сказала, что наконец-то квартира выглядит жилой, а не как холостяцкая берлога.