ФОТОГРАФИЯ КАК МЕДИТАЦИЯ: МИР АЛЕКСАНДРА СЛЮСАРЕВА
В советской и российской фотографии есть имена монументы. И есть Александр Слюсарев. Имя за последние тридцать лет ставшее почти мифом, причём мифом колючим. Его одинаково не любят любители из провинциальных фотоклубов и модные столичные фотографы.
Слюсарев это не про сюжет. Это про взгляд. В эпоху, когда фотография обязана была рассказывать, воспевать или обличать, он сделал невероятное. Он стал первым фотографом фактуры в Советской России. Первым, кто посмел взять кусок ржавого железа, бетонную плиту, облупившуюся краску на двери и показать их не как деталь пейзажа, а как самодостаточную вселенную. Он смотрел на предметы абстрактно, вырывая их из контекста и заставляя говорить на языке формы, света и времени.
Его творческий мир строится на двух китах. Натюрморты и урбанистические пейзажи. Но это лишь формальные рамки. Он не фиксировал предметы и улицы. Он расширял их границы до состояния философского высказывания. Его обычный чайник или трещина в асфальте переставали быть просто вещами. В его объективе они наполнялись внутренним светом, начинали дышать историей и являли зрителю свою сокровенную, почти мистическую сущность.
При этом его кадры всегда кажутся пойманным мигом, случайным и мимолетным. Но в этом и была его гениальность. Он доказал, что подлинная красота и глубина рождаются не в постановочной студии, а там, где взгляд художника сталкивается с хаосом повседневности и выхватывает из него внезапный, совершенный порядок. Он сам говорил об этом так:
«Людям иногда довольно трудно привыкнуть к тому, что я показываю. Для того же, чтобы оценить работу, к ней надо привыкнуть, а потом из каждодневного с ней общения сделать вывод. Мимолётный характер фотографии не предполагает её быстрого считывания — суть в ощущении мимолётности».
Его часто называют первым метафизическим фотографом страны. Он увидел дух в неодушевленном. Это портреты материи, доведённые до состояния откровения.
〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️〰️
Слюсарев не снимал мир. Он снимал его плоть, его кожу, его возрастные пятна и шрамы. И в этой, казалось бы, суровой, почти аскетичной эстетике рождалась невероятная, строгая поэзия. Его кадры это тихий, но непререкаемый разговор о том, что красота и глубина не в пафосном жесте, а в умении увидеть целую драму в сколе на краю стола и целую эпоху в выцветшей стене.
