Валентина Ивановна сидела на моей кухне и говорила про то, что надо бы продать квартиру.
Три недели прошло после похорон Димы. Моего мужа. Её сына.
Я стояла у плиты, наливала чай. Смотрела на чайник, на пар, на свои руки. Всё как будто издалека.
Свекровь продолжала. Квартира большая, тебе одной не нужна, денег на похороны много ушло, надо бы вернуть. Продадим, поделим честно, я себе комнату куплю поближе к центру, тебе останется на что-то небольшое.
Я поставила чашку перед ней. Молчала.
Валентина Ивановна пила чай маленькими глотками. Смотрела на меня внимательно, изучающе.
Говорила дальше. Квартира ведь семейная, Дима покупал, когда вы поженились, я помогала деньгами, помнишь? Двести тысяч давала. Значит, и моя доля есть.
Я села напротив. Смотрела в окно.
Свекровь достала из сумки блокнот. Записала что-то. Цифры, расчёты. Говорила про риелторов, про цены, про то, что сейчас хороший момент продавать.
Я слушала. Не перебивала.
Валентина Ивановна закрыла блокнот. Посмотрела на меня мягко, почти ласково.
Сказала, что понимает, мне тяжело, но жизнь продолжается. Надо решать вопросы. Квартира не может просто так стоять. Дима бы хотел, чтобы мы обе были обеспечены.
Я кивнула.
Свекровь встала, собрала сумку. Сказала, что зайдёт завтра, обсудим детали, найдём риелтора.
Я проводила её до двери.
Когда она ушла, я вернулась на кухню. Села на то же место. Посмотрела на чашку, из которой она пила.
Помыла посуду. Вытерла стол. Прошла в комнату.
Открыла шкаф. Достала папку с документами.
Свидетельство о праве собственности. На моё имя. Только на моё.
Дима оформил квартиру на меня за полгода до смерти. Сказал тогда коротко: так спокойнее. Если что, всё будет твоё, без вопросов.
Я тогда не думала, что это «если что» случится так скоро.
Валентина Ивановна не знала. Дима не говорил. Я не говорила.
Прошла неделя.
Свекровь приходила три раза. Приносила объявления от риелторов, распечатки с ценами, калькулятор.
Рассказывала, как всё будет. Продадим быстро, квартира хорошая, район востребованный. Деньги пополам. Ну, почти. С учётом того, что она помогала в своё время.
Я слушала. Кивала. Наливала чай.
Не говорила, что квартира моя.
Просто ждала.
На четвёртый раз Валентина Ивановна пришла с риелтором. Женщина лет сорока, в деловом костюме, с папкой.
Они прошли в комнату. Риелтор осматривала квартиру, делала фотографии, записывала метраж.
Свекровь стояла рядом, объясняла, что ремонт свежий, мебель хорошая, всё можно оставить.
Риелтор кивала. Спросила, где документы на квартиру.
Валентина Ивановна обернулась ко мне. Сказала, чтобы я принесла.
Я встала. Прошла в комнату. Достала папку.
Вернулась на кухню. Положила документы на стол.
Риелтор открыла папку. Посмотрела на свидетельство.
Подняла глаза на меня, потом на Валентину Ивановну.
Спросила уточняющим тоном, кто собственник.
Я ответила спокойно: я.
Тишина.
Валентина Ивановна шагнула к столу. Взяла документ. Читала долго, медленно.
Потом посмотрела на меня.
Переспросила: только ты?
Я кивнула.
Свекровь держала бумагу в руках. Пальцы дрожали.
Спросила, когда это было оформлено.
Я ответила: полгода назад.
Валентина Ивановна опустилась на стул. Молчала.
Риелтор собрала свои бумаги. Сказала, что тогда её услуги не нужны, раз собственник не собирается продавать.
Я проводила её до двери.
Вернулась на кухню.
Свекровь сидела неподвижно. Смотрела в окно.
Потом тихо спросила: значит, Дима переписал квартиру на тебя? Не сказал мне?
Я подтвердила.
Валентина Ивановна кивнула. Молчала ещё минуту.
Потом сказала, что понятно. Встала. Взяла сумку.
Сказала на прощание: значит, он так решил.
Я не ответила.
Свекровь вышла. Закрыла дверь тихо, без хлопка.
Я вернулась на кухню. Села. Посмотрела на документы, которые лежали на столе.
Убрала их обратно в папку. Положила в шкаф.
Прошло две недели.
Валентина Ивановна не приходила. Не звонила.
Я ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин на одну. Смотрела телевизор. Ложилась спать.
Квартира была тихая. Пустая. Моя.
Через месяц я встретила свекровь в магазине. Она стояла у прилавка с овощами, выбирала помидоры.
Увидела меня. Кивнула коротко.
Я кивнула в ответ.
Мы разошлись по разным проходам.
Никаких разговоров. Никаких объяснений.
Просто две женщины, которые когда-то были связаны одним человеком. И теперь живут каждая сама по себе.
Я вернулась домой. Положила продукты в холодильник. Приготовила ужин.
Села у окна с чаем.
За окном осень. Дождь. Серое небо.
В квартире тихо. Только шум дождя за окном и тиканье часов на стене.
Я не чувствовала ни победы, ни облегчения. Просто усталость. И понимание, что так оно и должно было быть.
Дима знал, что делал. Оформил квартиру на меня. Не сказал матери. Сделал так, чтобы у меня была опора. Чтобы я не осталась ни с чем.
Он предвидел этот разговор.
Я допила чай. Помыла чашку. Посмотрела на фотографию Димы на полке.
Он смотрел с неё спокойно. Улыбался.
Я тоже улыбнулась. Впервые за месяц.
Прошло полгода.
Валентина Ивановна больше не поднимала тему квартиры. Мы виделись редко, на кладбище, по праздникам. Разговаривали коротко, о погоде, о здоровье.
Она больше не приходила ко мне домой.
Я не звала.
Жизнь продолжалась. Медленно, тяжело, но продолжалась.
Я ходила на работу. Встречалась с подругами. Постепенно привыкала к тишине в квартире.
Иногда думала о том разговоре на кухне. О том, как свекровь сидела с калькулятором и делила мою квартиру.
О том, как она смотрела на документы. О тишине, которая повисла в воздухе.
Не было злости. Не было обиды.
Просто понимание, что каждый защищает своё. Валентина Ивановна защищала свои интересы. Дима защитил мои.
Я налила себе ещё чаю. Открыла окно. В квартиру ворвался свежий воздух, запах весны.
На столе лежала квитанция за коммунальные услуги. На моё имя. Моя квартира. Мои счета. Моя жизнь.
Никто не мог забрать это. Никто не мог поделить.
Дима позаботился об этом заранее.
Я закрыла окно. Прошла в комнату. Легла на диван.
За окном город. Машины. Жизнь.
Моя жизнь. В моей квартире. Без чужих претензий и требований.
Интересно, что Валентина Ивановна рассказала родственникам о том, что квартира оказалась только на моё имя, или промолчала, чтобы не признаваться, что её собственный сын не доверил ей недвижимость?
Свекровь после того случая почти перестала со мной общаться — только короткие кивки при встрече и дежурные фразы на поминках. Её сестра, Димина тётя, несколько раз намекала при общих знакомых, что я, мол, «отсудила» квартиру и не дала семье ничего, хотя Валентина Ивановна помогала деньгами. Соседи по лестничной клетке теперь здороваются натянуто — видимо, свекровь пожаловалась кому-то из них, что невестка выгнала её из квартиры сына. А Димина двоюродная сестра и вовсе перестала отвечать на мои сообщения, хотя раньше мы нормально общались. Семья решила, что я поступила жестоко. Но никто из них не знал, что Дима сам всё оформил на меня за полгода до смерти, не спросив ни у кого разрешения.