Кто я?
Сознание вернулось к ней внезапно, как удар током. Сначала пришло ощущение — холодный, сырой камень под спиной, запах плесени, земли и немытых тел. Потом — звуки: тяжелое дыхание, храп, бормотание спящих людей. И только затем — зрение.
Она лежала на голом полу в полумраке. Сводчатый потолок, сложенный из древних кирпичей, низко нависал над ней. Скудный свет просачивался откуда-то сверху, выхватывая из темноты силуэты — десять, может, двенадцать человек, разбросанных по углам подвала. Бродяги. Старые, молодые, закутанные в лохмотья.
Паника накатила волной, еще до того, как она попыталась вспомнить что-либо. Пустота. Абсолютная, оглушающая пустота в голове. Она не знала, как оказалась здесь. Не знала, кто эти люди. Не знала...
Крик вырвался сам, громкий, пронзительный, полный чистого животного ужаса.
— Кто я?
Эхо отразилось от каменных стен. Фигуры зашевелились. Кто-то крякнул, кто-то пробормотал проклятие. От ближайшей стены отделилась тень и двинулась к ней. Женщина, лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и непогодой, но с удивительно ясными глазами.
— Тихо, дитятко, — голос был хриплым, но не грубым. — Поднимешь на ноги весь приют.
— Где я? Кто я? — повторила девушка, цепенея от страха. Она попыталась приподняться, но голова закружилась.
— В подвале у церкви Святого Илии. Меня зовут Матрёна. А тебя... — женщина присела рядом, разглядывая ее. — Тебя мы нашли утром в переулке. Без памяти, без сумки, без ничего. Красивое платье на тебе, хоть и испачкано. Не наша ты, видно.
Девушка уставилась на свои руки — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, но без колец. На запястье — тонкая белая полоска, след от часов, которых теперь не было. Она ощупала свое лицо: высокие скулы, длинные ресницы, густые волосы, собранные в запутавшийся пучок.
— Я ничего не помню, — прошептала она. — Ни имени, ни... Ничего.
— Контузия, может, — сказал низкий голос из темноты. К ним подошел высокий, костлявый мужчина с седой щетиной. — Или с головой что. Надо в милицию.
— Куда они ее денут, Степаныч? — покачала головой Матрёна. — Без паспорта, без памяти? В психушку упекут. Да она там сгинет.
Девушка слушала этот разговор о себе, как о постороннем предмете. Она ощупывала карманы платья — пусто. Ни клочка бумаги, ни ключа, ничего, что могло бы намекнуть на личность.
— Может, кто ищет? — тихо спросила она.
— Не видели мы, чтоб кто искал, — ответил Степаныч. — Лежи, отходи. Утро вечера мудренее.
Они оставили ее, вернулись к своим местам. Она осталась лежать на холодном камне, глядя в темноту, и пыталась силой воли вытащить из пустоты хоть что-то. Обрывки. Звуки. Лица. Но внутри была только тьма, густая и непроглядная.
Прошел час, может, больше. Свет сверху сменился — наступил день. В подвале стало немного светлее. Она увидела, как его обитатели неспешно просыпаются, делят какие-то корки хлеба, переговариваются тихими, привычными друг другу голосами. Это был свой, замкнутый мирок со своими законами. И она здесь была чужой вдвойне — чужая по крови, и чужая по памяти.
К ней подошла Матрёна с кружкой воды и половинкой черствой булки.
— Ешь. Силы нужны.
— Спасибо, — девушка приняла еду машинально. — А как... как вы живете? Не помните, откуда вы?
Матрёна усмехнулась.
— Откуда мы? Отовсюду. У кого жизнь не сложилась, у кого сломалась. А помним мы все, дитятко. И в этом наша кара. Ты же сейчас как чистый лист. Может, это и милость.
Вдруг из дальнего угла, где лежал, завернувшись в шинель, немолодой уже мужчина, раздался голос:
— Лицо твое мне знакомо.
Все затихли. Девушка замерла, кусок хлеба застрял в горле.
Мужчина поднялся и медленно подошел. У него была военная выправка, хоть и поношенная одежда.
— Я в газете видел. Недавно. Про пропавшую. Студентку какую-то... Или нет. — Он сморщил лоб, пытаясь собрать мысли. — Фотография была. Очень похожа.
В подвале повисла напряженная тишина.
— Какую газету? Когда? — быстро спросил Степаныч.
— Да неделю назад, может, две. Подобрал на вокзале. "Вестник", кажется. Искали девушку. Награду обещали.
Сердце девушки забилось так, будто хотело вырваться из груди. Кто-то искал ее. Значит, у нее есть имя. Дом. Жизнь.
— Зачем же ты молчал? — укоризненно сказала Матрёна.
— Да я не уверен! — отмахнулся мужчина. — И газету ту уже в печку пустили.
Надежда, вспыхнувшая было, начала угасать, оставляя после себя еще более горький вкус. Так близко. И снова ничего.
— Ладно, — вздохнул Степаныч. — Сегодня Петрович идет в центр, за благотворительной похлебкой. Пусть заглянет в киоски, поищет старые газеты. А ты, — он повернулся к девушке, — пока здесь оставайся. На улице в таком состоянии тебя либо менты заберут, либо хуже того.
День тянулся мучительно медленно. Обитатели подвала занимались своими делами: кто-то чинил одежду, кто-то тихо разговаривал, кто-то просто смотрел в одну точку. Девушка сидела, прислонившись к стене, и продолжала биться о стену своей амнезии. Имена, города, даты — она перебирала их в уме, как слепая, щупающая незнакомые предметы. Ничто не отзывалось.
Иногда на нее смотрели. Взгляды были разными: любопытными, сочувствующими, отстраненными, подозрительными. Она была непредсказуемым элементом в их устоявшемся, тяжелом мире.
Вечером вернулся Петрович — маленький, юркий человечек. Он принес не только ведро похлебки, но и несколько мятых газет.
— Искал, где светлее. Нашел только это, — он бросил на пол стопку газет.
Все столпились. Девушка, руки которой дрожали, схватила первую попавшуюся. "Вестник", две недели назад. Она лихорадочно стала листать, пробегая глазами заголовки. Криминал... Происшествия...
И вдруг она застыла.
На третьей странице, в углу, было напечатано: "Разыскивается Елена Соколова, 22 года". И фотография. На ней смеялась молодая женщина с ясными глазами и светлыми волосами, уложенными в аккуратную прическу. Это было ее лицо. Но... не совсем. Черты те же, но на фотографии была уверенность, жизнь, история. А в ней сейчас была только пустота и страх.
Она прочла текст: "... пропала вечером 12 октября по дороге из университета домой. Особые приметы... Последний раз была одета... Просьба ко всем, кто располагает информацией..."
У нее закружилась голова. Елена Соколова. Студентка исторического факультета. Живет — жила — на улице Чайковского, 42. Есть мать. Есть друзья. Есть жизнь.
— Ну что? — тихо спросила Матрёна.
— Это я, — выдохнула девушка. — Елена. Меня ищут.
В подвале воцарилось молчание.
— Звонить надо, — первым нарушил его Степаныч. — У меня есть монета для таксофона.
— Подожди, — неожиданно сказал тот самый мужчина в шинели. Он все это время молча смотрел на нее. — Ты точно ничего не помнишь? Как здесь оказалась?
Она отрицательно покачала головой.
— А на шее у тебя что было?
Она машинально потрогала шею. Пусто.
— Цепочка? Кулон? — настаивал он.
— Не... не знаю.
— На фото, — мужчина ткнул пальцем в газету, — на шее у нее цепочка видна.
Она снова посмотрела на фотографию. Да, тонкая цепочка с маленьким кулоном, который неразличим на снимке.
— Ее сняли, — хрипло прошептала она. — Значит... меня ограбили? Или... — Мысль была страшной и внезапной. А что, если ее исчезновение не было случайностью? Если кто-то сделал это намеренно? И этот кто-то мог быть близким? Текст объявления был сухим, казенным. Мать? Или кто-то еще?
Она посмотрела на лица бродяг вокруг. На Матрёну с ее усталой мудростью, на Степаныча с его грубоватой заботой, на осторожного Петровича. Эти люди, у которых ничего нет, кроме свободы и взаимовыручки, за один день проявили к ней больше человечности, чем мог показаться в ее "прошлой" жизни.
— Что же ты молчишь? — спросила Матрёна. — Телефон-то в двух кварталах.
Девушка — Елена — подняла глаза.
— А если... если меня не просто ограбили? Если тому, кто это сделал, выгодно, чтобы меня нашли именно такой? Без памяти? Или не нашли вообще?
Степаныч присвистнул.
— Детектив развернула. Может, просто по голове стукнули и обчистили.
— А может, и нет, — тихо сказала она. Она чувствовала это интуитивно, кожей. Опасность. Страх был не только от потери памяти, но и от чего-то большего, того, что скрывалось в той, другой жизни.
— Что же ты делать-то будешь? — спросила Матрёна.
Елена встала. Ноги дрожали, но она выпрямилась.
— Я не знаю, кто я на самом деле. Елена Соколова — это просто имя и фото в газете. Настоящая я — это та, что здесь, сейчас. Та, что боится. Та, что не помнит. — Она сделала паузу. — Но я хочу вспомнить. Правду. Какую бы она ни была. И для этого мне нужно... побыть пока никем. Пока я в безопасности здесь.
Она посмотрела на них — на этих случайных спасителей, на этот мрачный, пахнущий сыростью и бедностью подвал, который стал ее единственным убежищем.
— Можно я... я останусь здесь? Ненадолго? Пока не пойму, что делать?
Матрёна перевела взгляд на Степаныча. Тот тяжело вздохнул, потер щетину.
— Места хватит. Но помни: у нас свои порядки. И наша безопасность — тоже важна.
Елена кивнула, чувствуя, как слезы подступают к глазам. От благодарности, от страха, от полной потерянности.
— Спасибо.
Она села обратно на холодный камень, сжимая в руках газету с фотографией улыбающейся незнакомки по имени Елена. У нее теперь было имя. Но ответ на вопрос "Кто я?" был теперь еще сложнее и страшнее. Он лежал не в прошлом, а в том, что скрывалось за ее потерей памяти. И путь к этому ответу начинался здесь, в подвале, среди тех, кто сам потерял все, кроме человечности.
Ночь снова опустилась на подвал, но теперь она знала, что за стенами этого сырого убежища ее поджидает не просто мир, а ее собственная жизнь — темная, неизвестная и, возможно, смертельно опасная. А пока у нее было только это: каменный пол, темнота и тихий шепот бродяг, ставших ее первой, странной и хрупкой, семьей.
Следующие дни слились в одно серое, тягучее время. Елена — она пыталась привыкнуть к этому имени — жила в подвале по законам его обитателей. Она научилась делить хлеб на семь равных частей, пить тепловатую воду из жестяной кружки, не обращать внимания на холод, пробиравшийся сквозь тонкое платье. Матрёна принесла ей старый, выцветший платок и стоптанные, но целые ботинки на размер больше. «Носи, до лучших времён».
Её прошлое, таинственное и угрожающее, висело над ней дамокловым мечом. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту от обрывков снов — мелькающих фар, чьих-то голосов, звука разбитого стекла. Но стоило открыть глаза, как от воспоминаний оставалась лишь дрожь в коленях и стук сердца в висках.
Она не решалась выходить на улицу. Мир «наверху» пугал её больше сырого подвала. Степаныч, наблюдавший за ней исподлобья, однажды утром кивнул в сторону выхода:
— Петрович в районную идёт, за лекарствами для старика Никифора. Сходи с ним. Солнышко посмотришь. А то здесь как крот проживёшь.
Петрович покосился на неё, но не возразил.
Выйти на улицу было как родиться заново. Свет резал глаза, звуки города оглушали. Она шла за Петровичем, как тень, кутаясь в платок, чувствуя себя голой под взглядами прохожих. Они смотрели сквозь неё, не замечая, и это было одновременно и облегчением, и новым унижением.
Возле аптеки Петрович сунул ей в руку несколько монет.
— Купи себе что поесть, нормальное. А я тут. Жди тут.
Он скрылся в дверях. Она замерла у витрины, разглядывая своё отражение в стекле: бледное, испуганное лицо, огромные глаза, чужая одежда. Ничто не откликалось в памяти при виде этого отражения. Ни тени той уверенной девушки с фотографии.
И вдруг её взгляд упал на газетный киоск через дорогу. На самой видной витрине лежал свежий номер «Вестника». Крупный заголовок бросался в глаза: «Дело о пропаже студентки Соколовой получает новый оборот».
Кровь отхлынула от лица. Она не помнила, как пересекла улицу, не слышала сигналов машин. Руки сами потянулись к газете.
— Тридцать рублей, девушка, — буркнул продавец.
Она судорожно сунула ему монеты Петровича, схватила газету и отступила в подворотню, дрожащими пальцами разворачивая листы.
Статья была на второй полосе. Кратко пересказывалась история её исчезновения. А потом: «По данным информированного источника, следствие рассматривает версию причастности к исчезновению Елены Соколовой лиц из её близкого окружения. На данный момент проводятся дополнительные допросы друзей и знакомой пропавшей. Мать девушки, Анна Соколова, от комментариев воздерживается, ссылаясь на тяжёлое эмоциональное состояние. Волонтёры продолжают поиски».
«Лиц из её близкого окружения». Слова жгли бумагу. Она прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Значит, её догадка не была паранойей. Кто-то рядом с той, прежней Еленой, был опасен. Друг? Возлюбленный? Кто?
— Эй, ты чего? — её окликнул Петрович, вынырнувший из аптеки с маленьким пакетом. Он увидел её лицо и газету в руках. Всё понял без слов. — Пойдём отсюда. Быстро.
Они почти бежали обратно. В подвале она, не говоря ни слова, протянула газету Степанычу. Тот прочёл статью, губы плотно сжались.
— Влипла ты, девка, в историю, — пробормотал он. — Теперь твоя рожа в каждой газете. Здесь тебе скоро не спрятаться.
— Что делать? — голос её звучал чужим, плоским.
— Вспоминать надо, — неожиданно твёрдо сказала Матрёна. Она подошла и взяла Елену за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Страх память блокирует. Но крючочки-зацепки должны быть. Не лица, не имена. А что-то другое. Запах. Звук. Ощущение.
Елена закрыла глаза, пытаясь отстраниться от паники. Запах… В её снах иногда был запах — резкий, химический, смешанный с дорогим табаком. Звук… Скрип качелей? Нет, не качелей. Металла. Скрип железа. И ощущение… Ощущение толстого, глянцевого под своим пальцами. Бумаги? Нет, плотнее. Картона. Папки.
Она открыла глаза.
— Архив, — выдохнула она. — Я помню… запах старой бумаги, пыли. И скрип стеллажей. И папки с плотными корочками. Я… я что-то искала.
— Историк же ты, по газете, — кивнул Степаныч. — В архивах и должна копошиться.
— Но в каком? В университетском? В городском? — отчаяние снова накатило волной.
— Стой, — вмешался мужчина в шинели, тот самый, что первый узнал её по фото. Его звали Геннадий Иванович, бывший военный, а ныне — такой же потерянный, как все. — Ты сказала, дорогой табак. Не студенческий запах. И химия… Фотолаборатория? Реставрационная мастерская? Не все архивы простые. Есть такие, куда с улицы не зайдёшь.
Мысль пронзила, как молния. Внезапно, с болезненной чёткостью, перед её внутренним взором возник образ: тяжёлая дверь с номером «317», табличка «Спецхран». И голос, мужской, спокойный, говорящий у неё за спиной: «Лена, тебе точно стоит копаться в этом деле? Оно давно закрыто».
Она вскрикнула, схватившись за голову. Боль пронзила висок.
— Что? Что вспомнила? — наклонилась Матрёна.
— Кабинет… спецхран… дверь с номером… И голос. Мужской голос. Он… он предупреждал меня.
— Узнала голос?
— Нет. Но я его… я ему доверяла. Чувство такое.
В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь каплями воды, сочившимися где-то в углу.
— Значит, ты что-то нашла, — медленно проговорил Степаныч. — Что-то такое, из-за чего кто-то решил тебя убрать. И этот кто-то — не уличный грабитель. Он из твоего мира. И он знает, что ты жива. А раз в газетах пишут про «новый оборот»… Может, твои находки всё же всплыли?
Елена почувствовала странную ясность. Страх никуда не делся, но его оттеснила холодная, почти чужая решимость.
— Мне нужно попасть туда. В этот архив. В кабинет 317.
— Это самоубийство, — покачал головой Геннадий Иванович. — Тебя там сразу вычислят.
— Не как Елена Соколова, — тихо сказала она. Она посмотрела на свои руки, на грубую одежду, на отражение в луже на полу. — Как одна из вас. Как бродяжка, просящая милостыню у входа. Или как уборщица. Мне нужно только увидеть… понять, что это было за дело. Тогда, может, и память вернётся. И я узнаю, кто мой враг.
Матрёна долго смотрела на неё, а потом тяжело вздохнула.
— Безумие. Но иного выхода, видно, нет. Только не одна. Степаныч, — она повернулась к нему, — ты город как свои пять пальцев знаешь. Проведешь её, проследишь. А мы тут поднимем шум, если что.
Степаныч хмыкнул.
— Старую гвардию в дело пускаем. Ладно. Действуй, учёная. Завтра с утра.
Ночь перед «выходом» была самой долгой. Елена не спала, прислушиваясь к храпу соседей и стуку собственного сердца. Она прокручивала в голове обрывок: «…стоит копаться в этом деле? Оно давно закрыто». Закрытое дело. Спецхран. Что она могла найти? Что стоило ей памяти, а кому-то — возможно, свободы или жизни?
Утром Матрёна помогла ей «загримироваться» — ещё больше испачкала лицо сажей, растрепала волосы, надела самый потрёпанный плащ. Со стороны она выглядела как десятки других отверженных, слоняющихся у парадных входов учреждений.
Степаныч повёл её короткими переулками. Он шёл молча, быстрой, привычной походкой человека, не желающего привлекать внимания.
— Здание областного архива, — буркнул он наконец, указывая на массивное сталинское здание с колоннами. — С парадного входа не подойти. У них и охрана, и турникеты. Есть чёрный ход, со двора, для служебного транспорта и таких, как мы с тобой. Туда выносят мусор. Там иногда уборщицы курят.
Они обошли здание. Узкий проход вёл во внутренний двор. Возле огромных зелёных баков, источающих запах гниющей бумаги, действительно стояли две женщины в синих халатах, куря и переговариваясь.
— Жди здесь, в углу, — приказал Степаныч. — Слушай. Смотри. Я буду неподалёку, у ворот.
Елена прижалась к холодной кирпичной стене, стараясь дышать ровно. Она слышала обрывки разговора уборщиц.
— …опять эти папки с третьего этажа таскать, спина отвалится…
— …а я вчера в 317-м мыла, так там опять этот замороченный исследователь сидел, все листал что-то…
— Да? А мне начальство сказало, ту комнату пока не трогать, там ревизия после того случая…
— Какого случая?
— Да студентка одна там потерялась, или что… Говорят, даже милиция опечатывала…
Сердце Елены бешено заколотилось. 317-й. Опечатан. Ревизия.
Одна из уборщиц потушила окурок и вздохнула:
— Ладно, пошли, Людк, работу делать. Скоро перекур кончится.
Когда женщины скрылись в дверях, Елена сделала шаг вперёд. Чёрный ход был приоткрыт. Внутри виднелся длинный, слабо освещённый коридор, пахнущий хлоркой и пылью. Тот самый запах. Он ударил в ноздри, и в голове что-то дрогнуло, как шестерёнка, на мгновение попавшая в паз.
Она видела этот коридор. Видела себя, идущей по нему с папкой в руках. Видела, как её окликают: «Соколова! Зайдите ко мне на минутку!»
И голос… голос был знакомым. Тот самый, из воспоминания. Голос человека, которому она доверяла.
Она не помнила лица. Но помнила интонацию. Спокойную. Уверенную. С лёгкой, почти отеческой ноткой беспокойства.
Елена отшатнулась, как от огня. Ей нужно было бежать. Не в архив, а отсюда, подальше. Потому что теперь она знала главное: её враг не был незнакомцем. Это был кто-то, кто имел доступ в архив. Кто-то, кого она знала. Кто-то, чей голос звучал для неё как родной.
И этот кто-то, возможно, уже знал, что она жива. А значит, подвал у церкви Святого Илии больше не был убежищем.
Она метнулась назад, к проходу, где её ждал Степаныч. Ноги подкашивались, но паника придавала сил.
— Что ты? Словно привидение увидела, — хрипло спросил он, хватая её за локоть и уводя вглубь переулка.
— Он здесь, — выдавила она, задыхаясь. — Тот, кто… Я узнала голос. Он здесь работает. Или имеет доступ. Комната опечатана… после «того случая». После меня.
Степаныч не стал спрашивать подробностей. Его опыт выживания на улицах подсказывал одно: когда на тебя вышел охотник, нужно менять логово.
— В подвал нельзя. Веди туда, где были в последний раз? Могли вычислить.
Они петляли по задворкам больше часа, пока не оказались у заброшенной котельной на окраине. Место было известно бродягам, но посещалось редко — слишком далеко от точек раздачи еды. Внутри пахло ржавчиной и пеплом. Степаныч, тяжело дыша, опустился на ящик.
— Теперь думай. Голос узнала, а лицо?
— Нет, — она сжала голову руками. — Только… только ощущение. Возрастной, солидный. И запах… не только табак. Ещё одеколон. Терпкий.
— Профессор твой, наверное, — пробормотал Степаныч. — Или архивариус. Короче, человек с положением. Такие в подвалы сами не ходят, нанимают. Значит, если и ищут тебя, то глазами и ушами на улице.
Она понимала, что он прав. Но понимала и другое: прятаться вечно невозможно. Пустота внутри постепенно заполнялась обрывочными, болезненными вспышками. Она закрыла глаза, вцепившись в то единственное якорное воспоминание — голос в коридоре архива.
«Лена, тебе точно стоит копаться в этом деле? Оно давно закрыто».
А потом, позже, уже не в архиве… Скрип шин. Резкий свет фар в лицо. Тот же голос, но теперь без отеческой нотки. Холодный, отчуждённый. И запах того же одеколона, смешанный с химической вонью и… и запахом реки. Водорослей, тины.
— Река, — вслух сказала она. — Там была река. И какое-то здание… нежилое. Склады, может. Он отвёз меня туда. Потом… удар. И темнота.
Степаныч внимательно смотрел на неё.
— Вспомнила место?
— Нет. Но могу… могу узнать.
— Тогда нам нужна карта, — вздохнул он. — И план. Ты хочешь встретиться с призраком лицом к лицу? Это безумие.
— Я хочу вспомнить всё, — ответила она с тихой, леденящей решимостью. — Иначе я буду бегать до конца жизни. А он… он останется там, наверху. С чистыми руками.
Вечером, под покровом темноты, они вернулись в подвал. Матрёна, узнав новости, лишь молча перекрестилась. Геннадий Иванович, бывший военный, оказался самым полезным.
— Река, склады, нежилое здание в черте города, — он расстелил на полу старую, потрёпанную карту, добытую из мусорного бака. — Вариантов не так много. Промзона у старого речного порта. Вот здесь, — он ткнул пальцем в излучину реки. — Территория заброшенного механического завода. Своя пристань, склады вдоль воды. Место глухое.
Елена смотрела на точку на карте, и в висках застучало. Да. Там. Она чувствовала это нутром — холодным, сжимающимся комком страха.
— Завтра, — сказала она. — Мне нужно завтра.
Геннадий Иванович покачал головой.
— Одна — нет. Это ловушка. Если он связан с твоим исчезновением, то место, где он тебя оставил, может быть под наблюдением. Или он сам там появляется. Нужна разведка.
Так родился план. Простой и безумный. Геннадий Иванович и Степаныч отправлялись на разведку территории завода утром, под видом сборщиков металлолома. Их задача — выяснить, есть ли там люди, охрана, следы недавнего пребывания. Елена и Матрёна должны были ждать в условленном месте — в полуразрушенной часовенке в двух километрах от завода.
Ночь снова была беспокойной. Перед рассветом Елена нащупала в кармане платья, подшитом Матрёной, маленький, острый сапожный гвоздь. «На всякий случай, дитятко», — сказала тогда старуха. Этот гвоздь стал единственным оружием в её беспомощных руках.
Утро встретило их холодным, колючим туманом. Расставшись с мужчинами у железнодорожной насыпи, Елена и Матрёна затаились в сырой, пропахшей плесенью часовенке. Часы тянулись невыносимо. Матрёна молилась шепотом, перебирая чётки из хлебных шариков. Елена же смотрела в серую пелену тумана за дверным проёмом, ловя каждый шорох.
Они вернулись только к полудню, промокшие и серьёзные.
— Территория большая, — откашлявшись, начал Геннадий Иванович. — Ограда местами разрушена. Видели следы машин — свежие. У одного из складов у воды… там есть признаки того, что им пользуются. Чистая площадь перед дверью, замок новый, не ржавый. И вот что… — Он вытащил из-за пазухи смятый, грязный платок. — Нашёл это на земле. Недалеко от того склада.
Елина протянула дрожащую руку. Это был женский носовой платок, когда-то белый, с вышитой в уголке тонкой, изящной лилией. Инициал «Е.С.». Елена Соколова. Её платок.
Память обрушилась волной, сметая последние плотины. Не обрывки — целый шквал.
Она в архиве, листает пожелтевшие листы дела 1946 года. «Дело об исчезновении ценностей из фонда спецхранения музея». Фамилии, отчёты, опись. И одна фамилия повторяется в документах о списании, о передаче… Фамилия её научного руководителя, профессора Аркадия Викторовича Крылова. Дедушки её лучшей подруги. Уважаемого, почтенного человека, того самого, чей голос звучал с отеческой теплотой.
Она, взволнованная, приходит к нему в кабинет. «Аркадий Викторович, я нашла странные несоответствия…» Он улыбается, предлагает чаю. Говорит, что это давно закрытые страницы, архивные ошибки. Но глаза его становятся остекленевшими. Он предлагает подвезти её домой, темнеет же.
Машина. Не та дорога. Его голос, уже без тепла: «Зачем ты полезла не в своё дело, Леночка?» Паника. Борьба. Резкий запах хлороформа на том самом платке. Потом — склад. Холод, бетон. Он говорит кому-то по телефону: «Разберёмся. Как с тем бродягой в прошлом году». Он связывал её руки. У неё выпал из кармана этот платок. Потом удар по голове. И… темнота. А дальше — переулком, где её, беспамятную, нашли Матрёна и другие. Он решил не убивать сразу, а инсценировать несчастный случай? Или просто выбросил, как мусор, решив, что она не выживет?
Она выдохнула, и с этим выдохом из неё будто вышла последняя частичка той старой, наивной Елены.
— Я всё вспомнила, — сказала она тихо, но так, что все замерли. — Его зовут Аркадий Крылов. Мой научный руководитель. Он замешан в хищениях ещё с послевоенных лет. Я нашла доказательства. И он… он пытался меня убить.
В подвале повисло тяжёлое молчание.
— Что теперь? — спросила Матрёна. — В милицию с этими воспоминаниями?
— Нет доказательств, кроме моего слова, — горько усмехнулась Елена. — Платок? Его везде продают. Дело из архива, наверное, уже «потерялось». А он — уважаемый человек. Профессор. Кто поверит бродяжке с амнезией против него?
— Тогда беги, — угрюмо сказал Степаныч. — Подальше. Начни новую жизнь.
Она посмотрела на них — на Матрёну с её бесконечной усталой добротой, на Степаныча с его грубой прямотой, на Геннадия Ивановича с его военной выправкой, на робкого Петровича. Эти люди, у которых не было ничего, дали ей всё — жизнь, кров, а теперь и шанс на правду.
— Нет, — сказала она. — Я не могу убежать. Потому что если он сделал это со мной, то сделает и с другими. Он говорил о каком-то «бродяге в прошлом году». Он считает, что такие, как мы, — мусор, на который не обратят внимания. Я должна остановить его. На его территории.
Они смотрели на неё, понимая, что отговорить невозможно.
— Какой план? — спросил Геннадий Иванович.
План был отчаянным, построенным на единственной слабости Крылова — на его уверенности в собственной безнаказанности и в том, что Елена мертва или навсегда потеряна. Она вспомнила, что у неё в телефоне (который, конечно, пропал) была включена синхронизация фотографий с облаком. Пароль она, конечно, не помнила, но вспомнила, что её ноутбук, старый, с глючной батареей, всегда оставался дома, на зарядке. И если его не выключили, он мог всё ещё быть онлайн. А на нём был открыт её облачный аккаунт. Там могли быть сканы тех самых документов, которые она сделала перед тем, как пойти к Крылову.
Нужен был компьютер и интернет. И человек, который незаметно проникнет в её квартиру. Квартиру, которая, вероятно, находилась под наблюдением.
— Петрович, — обратилась она к маленькому, юркому мужчине. — Ты можешь пробраться куда угодно, да?
Тот кивнул, испуганно похлопав глазами.
— Адрес: Чайковского, 42, квартира 15. Ключ… ключ должен быть под ковриком у двери соседа сверху, миссис Валентины. Мы так договаривались на случай, если потеряю. Скажи ей… скажи, что от Лены, что нужно забрать лекарство для кошки. Она любит свою кошку больше жизни. Она впустит. Ноутбук в моей комнате, на столе. Большой, серебристый. Нужно, чтобы он был включён. Если выключен — включи. И оставь. Больше ничего. Сможешь?
Петрович глотнул и кивнул снова.
— А мы с Геннадием Ивановичем обеспечим отвлекающий манёвр у дома, — сказал Степаныч. — Устроим шум, драку бродяг. Милицию вызовут. Суматоха. Петрович проскользнёт.
Вторая часть плана была ещё безумнее. После того как доступ к облаку будет получен (в ближайшей, самой дешёвой интернет-кафешке, где не спрашивают паспортов), Елена отправится на склад у реки одна. И позвонит оттуда Крылову. Скажет, что выжила. Что помнит всё. И что доказательства уже не у неё — они переданы в руки, которые обнародуют их, если с ней что-то случится. Её цель — выманить его туда, на место преступления, и записать его признание на старый, добытый Степанычем диктофон с разряженной батареей (настоящий, с работающей, Геннадий Иванович спрячет неподалёку).
Всё висело на волоске. На самоуверенности убийцы, на растерянности соседки, на хлипком сигнале интернета в кафе и на том, что Крылов придёт один.
Петрович справился блестяще. Через три часа он, сияя, вручил Елене бумажку с логином и паролем, сброшенным с экрана её же ноутбука. «Соседка, та… долго ругалась на кошачий корм, но впустила. Компьютер гудел, я его и не трогал».
В вонючем, закопчённом интернет-кафе, зажатая в углу, Елена с трудом вошла в свой облачный аккаунт. Файлы были там. Десятки сканов, фотографий документов, её же пометок. Неопровержимая цепочка, ведущая к Крылову. Она отправила всё на три заранее созданных анонимных почтовых ящика, установила отложенную отправку на адреса нескольких крупных редакций и следственного комитета на завтрашний вечер. Страховка.
Потом настал черёд самой страшной части. Она оставила Матрёну и Степаныча у часовни — «если не вернусь к ночи, отправляйте письма раньше». Геннадий Иванович, замаскировавшись под бездомного, залёг с диктофоном в кустах в двухстах метрах от склада. Он был их последней надеждой.
Склад встретил её ледяным молчанием. Высокие, закопчённые окна, гигантские тени от ржавых ферм. У воды пахло тиной и мазутом. Она нашла тот самый угол, где лежала связанная. Следов уже не было, но память била в виски, заставляя сердце колотиться как бешеное.
Она достала дешёвый, купленный на последние деньги телефон, набрала номер, который почему-то помнила наизусть. Тот самый, с которого он звонил тогда.
Трубку взяли почти сразу.
— Алло? — голос был таким же, спокойным, профессорским. Её сжало в животе от ужаса и ненависти.
— Аркадий Викторович, — сказала она, и голос не дрогнул. — Это Елена Соколова. Мы с вами не договорили в прошлый раз о деле 1946 года.
На том конце повисла долгая, абсолютно мёртвая пауза. Потом он сказал, и в голосе не было ни удивления, ни страха — лишь лёгкое, холодное раздражение:
— Лена. Я думал… ты погибла. Где ты?
— Там, где вы меня оставили. На складе у старого порта. Приезжайте. Давайте поговорим. Наедине.
— Это глупости. Тебе нужно помощь, Лена. Ты, наверное, в шоке, ничего не помнишь…
— Я всё помню, — перебила она. — Про хлороформ на платке. Про то, как вы связывали мне руки. Про бродягу в прошлом году. У меня есть копии всех документов. Они уже не у меня. Если я не выйду на связь через два часа — их опубликуют. Вам выгодно меня выслушать.
Вторая пауза была короче. В ней слышался пересчёт вариантов.
— Хорошо. Я еду. Не делай глупостей.
Она положила трубку, включила диктофон-приманку на видном месте и спряталась за грудой старых покрышек, сжимая в потной ладони тот самый гвоздь. Оружие нищего против человека в дорогом пальто.
Он приехал через сорок минут. Один. Вышел из тёмного, дорогого внедорожника, огляделся. В руках он ничего не держал. Он выглядел именно так, как ощущался в её памяти — солидный, седовласый, в бежевом пальто. Лицо благородное, учёное. Лицо человека, читающего лекции о морали и истории.
— Лена? — позвал он, осторожно ступая по битому кирпичу. Его голос звучал с прежней, фальшивой теплотью. — Выходи, детка. Поговорим.
Она вышла. Из тени, бледная, в грязной одежде. Он не смог сдержать лёгкой гримасы отвращения. Этот взгляд сказал ей больше любых слов. Для него она действительно была мусором, недоразумением, испачканной картинкой из его безупречной жизни.
— Вы живы, — сказал он, и это не было радостью. — Какое счастье.
— Перестаньте, — отрезала она. — Вы приехали меня добить. Как того бродягу.
Его глаза сузились. Маска сползла.
— Ты всегда была умной, Леночка. И слишком любопытной. Зачем ты полезла? Это старые истории. Пыль.
— Это преступления. Воровство. А теперь и покушение на убийство.
— Доказательства? — он усмехнулся. — Твоё слово против моего. Кто поверит сумасшедшей бомжихе, которая не помнит, кто она?
— Поверят документам. И записи нашего разговора.
Она кивнула на виднеющийся на бочке диктофон. Он взглянул, и на его лице впервые промелькнуло беспокойство. Он сделал шаг к бочке.
— Не двигайтесь, — сказала она, и её голос наконец задрожал. — Геннадий Иванович! — крикнула она изо всех сил.
Но из кустов не последовало ответа. Паника кольнула её сердце. Что-то пошло не так.
Крылов понял это быстрее неё. Его беспокойство исчезло, сменившись холодной, хищной уверенностью.
— Никого нет, Лена. Ты одна. Как и тогда.
Он быстрым, неожиданно резким движением рванулся к бочке, схватил диктофон, разглядел его и с силой швырнул в воду.
— Идиотская детская игра. А теперь давай закончим то, что не доделали. Ты сама выбрала место. Здесь тебя уже искать не будут.
Он полез в карман пальто. Она не видела, что там, но поняла — шприц, тот же хлороформ, нож. Не было времени думать. Она бросилась на него не разумом, а всем телом, отчаянным, животным порывом. Ткнула гвоздём в сторону его лица. Он вскрикнул, отшатнулся — гвоздь лишь расцарапал ему щёку. Но его рука вынырнула из кармана с небольшим баллончиком. Не шприц. Газ.
Ей повезло. В этот момент из-за угла, спотыкаясь и хрипя, вывалился Геннадий Иванович. Лицо его было в крови.
— Засада… — прохрипел он. — Молодой… удар сзади…
За профессором, из-за его машины, вышел крепкий парень в куртке, с монтировкой в руках. Сын? Охранник? Наёмник.
Елена поняла, что проиграла. Крылов предусмотрел всё. Он не поехал один.
— Возьмите их, — холодно приказал профессор, прижимая платок к царапине. — Разберёмся здесь же.
Парень с монтировкой двинулся к Геннадию Ивановичу. Старый солдат попытался встать в стойку, но было видно, что он контужен.
И тут из-за груды металлолома, с диким, нечеловеческим воплем, выскочил Степаныч. В руках у него была ржавая труба. Он не был героем. Он был отчаявшимся стариком, защищающим своих.
— Не тронь его! — заревел он и со всей силы ударил парня по руке с монтировкой.
Завязалась хаотичная, короткая драка. Геннадий Иванович, превозмогая, вцепился в ноги наёмнику. Степаныч молотил чем попало. Крылов, ошарашенный этим варварским натиском, потянулся за баллончиком, чтобы распылить газ, но Елена бросилась на него снова, сбив с ног. Они упали на бетон. Она царапалась, кусалась, не помня себя. Он пытался придушить её.
И в этот момент раздался рёв моторов и резкий свет фар. Во двор, проломив остатки забора, въехал старенький «бобик» и за ним — микроавтобус. Из них посыпались люди. Не милиция. Бродяги. Все, кто был в подвале, и ещё с десяток лиц — знакомых Степаныча и Матрёны по улицам. С палками, арматурой, камнями. Матрёна шла впереди, с иконкой в одной руке и огромным ключом на цепи в другой.
— Отпусти её, гад! — завопила она, и её голос, обычно тихий, прозвучал как набат.
Толпа бездомных, тихих и невидимых в обычной жизни, обрушилась на чистенького профессора и его наёмника, как стихия. Это был не бой, а самосуд. Крылов, вырвавшись из-под Елены, попытался бежать к машине, но его окружили. Он кричал что-то о законе, о последствиях, но его слова тонули в рыках озлобленных, годами унижаемых людей.
Елена, оглушённая, выползла из-под него. Она увидела, как Степаныч выбивает телефон из рук парня с монтировкой. Увидела, как Геннадий Иванович, окровавленный, прижимает к земле самого Крылова, а Матрёна стоит над ними, с ключом наготове.
— Стойте! — закричала Елена, находя в себе силы подняться. — Не надо! Не становитесь такими, как он!
Они замерли. Глаза, полые ненависти, обратились на неё. В них читалась жажда возмездия, понятного и простого.
— У нас есть доказательства, — сказала она, глотая воздух. — И у нас есть он. Живой. Чтобы предстал перед судом. Не перед нашим. Перед настоящим.
Она подошла к притихшему, перепуганному до дрожи профессору. В его глазах не было ни благородства, ни величия. Только панический, мелкий страх. Он боялся этих людей, этих «мусорных» людей, больше, чем тюрьмы.
— Вы проиграли, Аркадий Викторович, — тихо сказала она. — Не потому, что я умнее. А потому, что у меня оказалось больше людей. Настоящих.
Она вытащила из-за пазухи второй диктофон — маленький, цифровой, который Геннадий Иванович спрятал в кустах и который всё это время записывал. Она нажала стоп и показала его Крылову.
— Всё здесь. Ваше признание, ваши угрозы. И голоса тех, кто пришёл меня спасти.
Вдали уже слышались сирены. Кто-то из бродяг, по договорённости, вызвал милицию, когда увидел, как Крылов въезжает на территорию. Суматоха, драка, крики — достаточно для вызова.
Когда наряд милиции ворвался на территорию склада, они увидели странную картину: группу бродяг, сгрудившихся вокруг двух лежащих на земле мужчин — одного в дорогом пальто, другого в куртке. И девушку в грязной одежде, которая стояла между ними и остальными, держа в руках маленький диктофон.
— Этот человек, Аркадий Крылов, пытался меня убить, — чётко и ясно сказала она первому же лейтенанту. — Вот доказательства. А эти люди — свидетели. И мои спасители.
Эпилог
Дело профессора Крылова стало громкой сенсацией. Обнародованные документы и запись с диктофона, вкупе с показаниями «неожиданных» свидетелей, не оставили ему шансов. Вскрылись и другие тёмные дела, в том числе и то самое нераскрытое убийство бездомного годом ранее.
Елена Соколова прошла долгий курс реабилитации. Память вернулась почти полностью, оставив шрамы, но и дав силы. Она не стала возвращаться к прежней жизни. Та Елена, студентка из хорошей семьи, умерла в том подвале, когда крикнула: «Кто я?»
Новая Елена знала, кто она. Она была той, кого спасли те, кого общество не замечает. И она не могла их забыть.
Она отказалась от квартиры, продала часть вещей. На эти деньги, вместе с помощью одного честного журналиста, заинтересовавшегося историей, она создала небольшой фонд. Неприметный приют и столовую не в благополучном центре, а на той самой окраине, у старой котельной.