Василиса шла с обеда по аллее парка, и каждый её шаг отдавался в душе тихой, хрустальной радостью. День был солнечным, морозным, и, казалось, будто сам воздух искрится, звенит от чистоты. Снег под ногами скрипел нежно, будто в такт её мыслям, и переливался всеми цветами радуги – то вспыхивал голубым, то розовым, то золотым. Она ловила эти мгновения, как драгоценности, и улыбка сама собой появлялась на её губах. Дышалось так легко, так вольно, что мысль о душном кабинете с его скучными бумагами и мерцающими экранами вызывала почти физическое сопротивление. Нет, она не хотела туда возвращаться, не сейчас. Василиса намеренно замедлила шаг, впуская в себя красоту природы, эту зимнюю сказку, где каждая ветка, укутанная инеем, казалась хрупким произведением искусства.
И вдруг взгляд её скользнул по снегу, упав на маленький, неяркий блеск у корней старой липы. Монетка. Крошечный, забытый кем-то кружок металла. В душе что-то ёкнуло – внезапный, тёплый всплеск детства. Она живо вспомнила бабушкину присказку, ту самую игру с судьбой: «Если орёл – к деньгам, можно брать. Если решка – оставь, не к добру». Сердце забилось чуть чаще, с лёгким, смешным азартом. Она присела, пригляделась, отбрасывая тень рукой. Орёл! Двуглавый орёл смотрел на неё уверенно, будто говоря: «Я твой!» Чувство маленькой, личной победы, удачи, подаренной самой вселенной, сладкой волной разлилось по телу. «Значит, к прибыли!» – подумала она с улыбкой, поднимая монетку. Это был всего лишь рубль, стёртый и невзрачный. Но в этот момент он стоил целого состояния.
Она согрела рубль в ладони, словно поймала кусочек сегодняшнего счастья и бережно положила его в карман. Теперь он был её талисманом, доказательством того, что мир может быть щедр на маленькие чудеса. Посмотрела на часы, и уже не было прежней тоски. Возвращаться в кабинет, казалось, не таким уж скучным делом – ведь в кармане лежала её удача, тихо звеня о ключи. Василиса прибавила шаг, но теперь это был не шаг к обязанностям, а шаг с лёгким, почти летящим чувством внутри. День уже был подарком, а найденный рубль стал в нём самой яркой, самой личной запятой.
Весь день Василиса чувствовала себя так, будто носила в кармане не монетку, а маленькое, тёплое солнышко. Оно тихо грело её бедро и нашёптывало что-то хорошее, отчего в уголках губ всё время вертелась тайная, лёгкая улыбка.
— Лиса, ты чего такая загадочная? — не выдержала к концу рабочего дня соседка по кабинету Людмила, пристально разглядывая её сияющее лицо. — И молчишь полдня, и чай с нами не пошла пить. Будто в себе весь мир носишь.
Василисе так хотелось поделиться этим щемящим, почти детским восторгом, но боялась, что её не поймут.
— Тебе правду сказать? — она наклонилась к Людке, понизив голос до доверительного шёпота. — Не поверишь же.
Людка от любопытства даже выпучила глаза и сделала нетерпеливый жест: «Ну?».
— Рубль я сегодня нашла, — призналась Василиса, и слова вышли из неё с торжествующей нежностью. — А он… какой-то не простой. Волшебный.
— Да ну тебя, сказок начиталась? — фыркнула Людмила, но её руки уже тянулись за монеткой. — Покажи-ка этого волшебника.
Вскоре у их стола столпился почти весь отдел. Рубль переходил из рук в руки, его щупали, рассматривали на свет, поскрипывали ногтем по ребру.
— Рубль как рубль, — разочарованно протянула старший бухгалтер, опытная и расчётливая Валентина Петровна, водрузив очки на лоб. — Потёртый, обычный. Напридумывала, девочка, а мы всё, дуры, повелись.
Но Василису это не задело. Она лишь загадочно улыбалась, наблюдая, как её крошечная находка на миг собрала вокруг себя людей, заставив их отвлечься от счетов и отчётов. В её груди расправлялись лёгкие, тёплые крылья.
— А может быть, — сказала она звонко, глядя прямо в глаза скептически настроенной Валентине Петровне, — я с помощью этого самого рубля мир спасу. Или хоть чей-то вечер сделаю чуточку светлее.
Она засмеялась, и смех её был таким искренним и заразительным, что даже Валентина Петровна не удержалась и усмехнулась в ответ, покачивая головой.
Василиса положила рубль в карман, где он снова занял своё почётное, тёплое место. Надела пальто, ощущая, как вместе с тканью на плечи ложится приятная усталость от хорошего дня. И почти побежала домой, будто её ждало нечто большее, чем привычный вечер.
Нужно было зайти в магазин. Купить коту корм. Мысль о нём заставила её улыбнуться ещё шире. Кот был Василисин, её самый капризный и безоговорочный союзник. Звали его Васька. И был он существом с характером — признавал только её руки, которые кормили, и только её колени, на которых можно было мурлыкать. Мужа и сына он терпел, но без особого восторга, демонстративно отворачиваясь от их ласк. Этот пушистый деспот был её тихим, мурчащим счастьем, ради которого так хотелось поскорее оказаться дома. А в кармане, мерно покачиваясь в такт шагам, позванивал её волшебный рубль, обещая, что этот вечер только начинается.
После ужина Василиса всё ещё окрылённая днём, не удержалась и поделилась своей историей. Рассказывала она с блеском в глазах, показывая тот самый, уже такой родной рубль. Но энтузиазма её история не вызвала. Муж, уткнувшись в телефон, лишь хмыкнул: «Повезло, бывает». Сын, не отрываясь от планшета, пробурчал что-то неразборчивое. Их равнодушие обдало её лёгким, почти незаметным холодком, будто кто-то приоткрыл форточку в тёплую комнату. Только Васька, лёжа клубочком на её коленях и сладко мурлыча, вдруг насторожился. Умолк, поднял одно ухо торчком, будто ловил не звук, а само настроение хозяйки, её тихое разочарование. Его зелёные, прищуренные глаза смотрели на монетку с сосредоточенной важностью, будто он один понимал истинную ценность этой находки.
Перед сном, в тишине, когда в доме улеглись все звуки, невесёлая мысль сама всплыла из глубин памяти, будто её вынесло на поверхность сегодняшней волной удачи. Василиса лежала и смотрела в потолок, а перед глазами вставала давняя картина. Она снова была маленькой девочкой в поношенном пальтишке, которую тётка, раздражённая и вечно занятая, отправила за хлебом. Она помнила ту тяжесть — сжатые в кармане кулачки с монетами, ответственность, щемящий живот. Помнила, как шла и, замирая от страха, то и дело останавливалась, высыпала деньги на ладонь и пересчитывала: раз, два, три… Каждый раз мысленно умоляя, чтобы хватило. А в магазине, у прилавка, разжав потные пальцы, обнаружила пустоту. Не хватало. Совсем чуть-чуть, одной монеты. Она потеряла её по дороге. Сейчас уже и не вспомнить, какую именно — может, пятнадцать, а может, и десять копеек. Но в памяти эта потеря всегда была огромной, катастрофической.
Вернулась она тогда домой без хлеба, понурая, с каменным комом в горле и ледяным ужасом в животе. Она не успела ничего сказать — тётка с порога, одним взглядом на её опущенную голову и пустые руки, всё поняла. Гнев, скупой и беспощадный, вспыхнул на её лице. Не было криков, было лишь холодное, методичное действие. Она молча выдернула из-за шкафа резиновый шланг от стиральной машины — чёрный, маслянистый на ощупь, пахнущий пылью и тоской. И побила. Не сильно, не до синяков, но до слёз, до унижения, до чувства полной, абсолютной ничтожности. Каждый щелчок резины по ногам отдавался в ушах оглушительным стыдом. Это был не просто шлепок за провинность — это был урок на всю жизнь: деньги не теряют. Мир жесток, и любая, самая маленькая оплошность в нём карается болью.
Лёжа сейчас в тёплой постели, Василиса непроизвольно провела ладонью по голени, будто стирая тот давний след. А потом её рука потянулась к прикроватной тумбочке, где лежал рубль. Она взяла его и крепко сжала в ладони. Холодный металл быстро согрелся. Этот рубль был не просто найденной монеткой. Он был ответом. Возмездием из прошлого. Возвращением долга от самой судьбы. Волшебным — да, именно волшебным — исправлением той старой, детской несправедливости. С ним в руке, с этой маленькой, твёрдой частичкой удачи, горький привкус того воспоминания начал понемногу таять. Василиса закрыла глаза, чувствуя, как на смену старой боли приходит новое, тихое и твёрдое ощущение: теперь всё будет иначе.
— А я знаю, где ты потеряла те деньги, — сказал кот Васька густым, бархатным, до мурашек знакомым голосом — голосом Олега Табакова. В его зелёных глазах светилась тайна и безграничная уверенность.
— Где? — выдохнула Василиса, и сердце её забилось с бешеной силой, смесью восторга и детской надежды. — Пойдём быстренько, найдём и тётке отдадим!
Она уже не помнила ни скептицизма мужа, ни равнодушия коллег. Перед ней был говорящий кот, её кот, и он знал ответ! Это было чудо, настоящее и осязаемое.
И они с котом, будто подхваченные одним вихрем, пустились бежать. Не просто идти, а именно бежать — легко, стремительно, так, что земля упруго отдавалась под ногами. Тропинка вилась от старого тёткиного дома, того самого, серого и недоброго, но сейчас он казался лишь декорацией. На улице была весна — настоящая, пьянящая. Сирень и черёмуха цвели такими густыми, лилово-белыми облаками, что воздух был густым от их стойкого, сладкого аромата. Он кружил голову, опьянял, и бежать в этом ароматном мареве было невероятно легко.
Вышли на проспект — и в одно мгновение весна сменилась жарким, знойным летом. Солнце пекло в макушку, асфальт плавился, на клумбах пылали яркие цветы. Машины проносились мимо, оставляя за собой волны раскалённого воздуха. Им было нежарко — им было весело. Они бежали, и Василиса чувствовала, как смех пузырьками рвётся из её горла, а Васька бежал рядом, его пушистый хвост торчал трубой, как знамя их безумной, счастливой авантюры.
Подбежали к тому месту, где в памяти навсегда была впаяна вывеска «Хлеб». Но там теперь высился огромный, стеклянный и бетонный торговый центр, холодно сверкающий на солнце. Парадоксально, но его роскошное современное крыльцо оказалось... деревянным. Старым, скрипучим, точь-в-точь таким, каким оно было у той булочной. Сердце Василисы ёкнуло.
— Здесь, — сказал кот голосом Табакова, подошёл к краю и ловко, острыми когтями, отодрал одну покоробленную доску. В темноте, в пыльной щели, тускло блеснула монетка. Рубль. Он лежал решкой вверх.
— Не бери его, — предостерёг кот, и в его голосе зазвучала серьёзная, почти отеческая нота. — Это к потере. Это твой старый рубль, он так и остался решкой.
Но Василиса не слушала. Перед ней лежало не просто «к потере». Лежало её детство, её боль, её долг. Она протянула руку. Пальцы коснулись холодного металла. В тот же миг раздался оглушительный, пронзительный звон — не сигнализации магазина, а всего мира, сшибающий с ног, заполняющий всё сознание до краёв...
— Лиса, просыпайся! Твой будильник звонит. Отключи. Охота тебе в такую рань вставать, — сквозь сон донеслось ворчание мужа.
Василиса вздрогнула и открыла глаза. Сердце колотилось, как после настоящего бега. В ушах ещё стоял тот оглушительный звон. «Присниться же такое!» — подумала она, с отчаянием и восторгом одновременно, отключая будильник. Реальность была серой и притихшей, в контрасте с ярким безумием сна.
Она спустила ноги с кровати и увидела Ваську. Он сидел у порога, умывался, проводя лапой за ухом. В его глазах не было ни бархатного баритона, ни мудрой тайны — лишь обычное кошачье равнодушие.
— Васька, — тихо, почти шёпотом, позвала Василиса. Кот прекратил умываться и посмотрел на неё. — А ты разговаривать умеешь?
Кот мяукнул. Один короткий, бытовой звук.
— Вот что означает твоё мяуканье? — настойчиво спросила она, всматриваясь в его морду. — Ты ответил «да» или есть попросил?
Кот снова мяукнул, на этот раз более требовательно.
— Понятно, что ничего не понятно, — вздохнула Василиса, вставая. — А во сне ты со мной разговаривал.
Кот грациозно подошёл и потёрся бочком о её ноги, громко мурлыча. Жест был полон привычной нежности, но не содержал ни слова. Она насыпала корма в его плошку.
— Всё сразу не съедай, это тебе на весь день, — машинально сказала она, глядя, как он жадно набросился на еду. Потом её рука потянулась в карман. Там лежал рубль. Она достала его и покачала на ладони. Он был обычным. Просто рубль.
— Вот что мне с тобой делать? Выбросить, что ли?
Кот оторвался от миски. Резко, почти сердито. Он повернул к ней голову и издал не обычное мяу, а отрывистый, повелительный звук: «Мрр-ау!» В этом звуке слышалось явное «Нет!».
Василиса даже вздрогнула от такой внезапной реакции. Она посмотрела на кота, потом на рубль в своей ладони. И медленно сжала пальцы, пряча монетку обратно.
— Ну хорошо, — тихо сказала она. — Не выкину.
Василиса поймала взгляд Васьки. Он смотрел на неё внимательно, не мигая. И в этой молчаливой, зелёной глубине ей вдруг снова почудилось знание. Глупое, конечно. Просто сон. Но... почему бы и нет? Она улыбнулась и потрепала кота за ухом.
— Спасибо, что предупредил. И там, и здесь.
День покатился по накатанной, привычной, как старая пластинка. Сон с его красками, запахами и говорящим котом растворился, оставив после себя лишь лёгкий, сладковатый осадок недоумения. Василиса накормила всех завтраком — сыну пожарила яичницу, мужу налила кофе. Сына, замотанного в шарф, отправила в школу, мужа, просматривающего утренние новости, — на работу. Кот, исполнив утренний ритуал, устроился спать на диване, свернувшись в идеальный рыжий калачик. И вот она сама вышла на улицу, где снова стоял морозный, уже привычный день, а не весеннее или летнее безумие её ночного путешествия.
В конторе пахло старыми бумагами, кофе и утренней скукой. Она только повесила пальто и почувствовала, как в кармане мягко стукнулся о ключи тот самый рубль — твёрдый и немой свидетель и вчерашней удачи, и ночных грёз.
— Ну что, спасла мир? — раздался сбоку ехидный, хрипловатый от многолетнего курения голос. Это была пенсионерка Валентина, проходя мимо с пустой кружкой в руке. В её глазах светилась привычная, уставшая ирония, смешанная с лёгким любопытством: а вдруг эта странная Лиса и правда что-то выкинет?
Василиса обернулась. Вместо досады или смущения, на её лицо легла лёгкая, спокойная улыбка. Сонный полёт с Васькой словно одел её в невидимую, но прочную броню. Теперь эти подколки казались не колючими, а почти забавными, частью общего фона.
— И вам доброго утра, Валентина Петровна! — ответила она с теплотой, в которой не было и тени задора. — Нет, не было ещё в этом нужды. Мир, кажется, пока справляется сам. А я вот отчёты спасать буду.
Она кивнула и уверенно направилась к своему столу. Валентина Петровна на секунду задержалась, смотря ей вслед с некоторым удивлением. Ожидала она обиды или вздоха, а получила… какую-то непробиваемую солнечность. Пожала плечами и пошла заваривать свой очередной чай.
Василиса села в кресло, включила компьютер. За окном медленно падал снег. На мониторе загружалась знакомая программа. Но внутри у неё было странно и светло. Она провела ладонью по карману брюк, нащупывая круглый контур монетки. Она не спасала мир. Но сегодня утром она точно спасла своё настроение от обычной утренней серости и едких комментариев. И, может быть, для начала этого было достаточно. Она сделала глубокий вдох и твёрдо щёлкнула мышкой, открывая первый файл. День начинался, и он уже не казался таким уж накатанным и безрадостным.
После обеда в отдел вошёл начальник отдела кадров, Сергей Владимирович. Его появление всегда несло в себе тихий холодок, но сегодня от него веяло ледяной определённостью. Он был вежлив, как всегда, но в этой вежливости не было ни капли тепла.
— Василиса, пройдёмте, пожалуйста, — сказал он, не глядя ни на кого, и его голос был похож на звук закрывающейся металлической двери.
В маленьком, безликом кабинете он не предложил сесть.
— Я уже говорил, что одну ставку в вашем отделе сокращают, — начал он, разглядывая бумагу перед собой. — Мы долго решали кого. Сегодня пришли к единому мнению. Сокращаем вас, Василиса.
Слова не обрушились громом. Они просочились внутрь медленно, как яд, парализуя сначала разум, а потом — сжимая ледяной рукой сердце.
— Как… меня? — выдавила из себя Василиса, и её собственный голос прозвучал чужим, тонким. — У нас же пенсионерка работает. Её же хотели…
Сергей Владимирович, наконец, поднял на неё взгляд, в нём читалась усталая жалость декорации к актёру, которого пора уходить со сцены.
— Валентина Петровна платит ипотеку за квартиру дочери. Как же мы её сократим? А у вас, — он сделал небольшую, но красноречивую паузу, — нет ипотеки. Вам легче. У вас, кстати, не отгулян отпуск. Можете с завтрашнего дня не выходить на работу. Распишитесь вот тут.
Он протянул бумагу. Василиса взяла ручку. Пальцы не слушались, подпись вышла кривой, детской. В ушах стоял оглушительный звон — тот самый, из сна. Только теперь он был настоящим.
Когда она, бледная, с бумагой в дрожащих руках, вернулась в отдел, воздух там застыл. Все уткнулись в мониторы. Все, кроме Валентины. Та смотрела прямо на неё, и в её глазах не было ни капли былой иронии. Был холодный, каменный торжествующий блеск.
— Валентина, — тихо, но чётко, будто резанула стеклом, произнесла Василиса, останавливаясь у её стола. — Какую такую ипотеку вы платите? Так вот зачем вы каждый день бегали к начальству с пирожками и отчётами… Ох, и хитрая же вы.
Валентина не смутилась. Её губы растянулись в тонкой, безжалостной улыбке.
— Иди, иди, — махнула она рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Тебе ещё мир спасать надо. С волшебным-то рублём.
Это была последняя капля. Горькая, ядовитая. Всё смешалось в Василисе — ярость, унижение, ощущение чудовищной несправедливости.
— Вот, не зря мне кот Васька говорил, не трогай монетку, это к потере, — выпалила она, и голос её задрожал. — Потеряла работу. Потеряла.
Валентина закатила глаза с преувеличенным сожалением и громко, на весь отдел, сказала:
— Ой, бедняжка. Она ещё и с котом разговаривает. Тяжёлый случай. Точно, отдыхать пора — видно, переработалась.
Смешок, тихий и предательский, прокатился по кабинету. Василиса больше не могла здесь оставаться. Она схватила свои вещи и почти выбежала из кабинета, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, беспомощные слёзы.
Вечер дома был серым и бесформенным, как комок мокрой ваты. Муж, узнав, сначала долго молчал, курил на балконе. Потом вошёл, сел рядом на диван, где Василиса, сжавшись в комок, беззвучно плакала в подушку. Он обнял её за плечи, и это простое движение стало тем крючком, за который зацепилась вся её боль. Она разрыдалась всерьёз — громко, некрасиво, захлёбываясь, прижавшись мокрым лицом к его груди.
— Не плачь, — говорил муж, гладя её по волосам, и в его голосе была усталая, но непоколебимая твердь. — Не плачь, Лис. Проживём. Я же работаю. Мы справимся.
Но эти слова, такие правильные и спасительные, не могли сразу заполнить ту пустоту, что зияла внутри. Она плакала о работе, о предательстве коллеги, о своём глупом, наивном волшебстве, которое обернулось такой горькой насмешкой. Плакала о том самом рубле, который теперь лежал на тумбочке, как обвинительный приговор. И о сне, где кот предупреждал её, а она не послушала. Казалось, мир не спасти — его даже не понять. Мир был жесток, прост и лишён всякого волшебства.
За неделю отчаяние сменилось лихорадочной, почти механической деятельностью. Василиса рассылала резюме веером, во все организации города, что только отдалённо напоминали её профиль. Каждое утро начиналось с проверки почты и телефонных уведомлений. Каждый вечер заканчивался гулкой, давящей тишиной. Полмесяца. Ни одного звонка. Ни одного отклика. Казалось, её профессиональная жизнь тихо и бесповоротно растворилась в этой безразличной паутине. В кармане всё так же лежал тот рубль, но теперь она не прикасалась к нему, будто он был виноват во всех её бедах.
И вдруг в пятницу, когда надежда уже начала покрываться ледяной коркой, — звонок. Пригласили на собеседование. В компанию с простым, но каким-то многообещающим названием — «Мир». Василиса, с замирающим от тревожной надежды сердцем, залезла в интернет. Небольшая, но стабильная аудиторская компания. «Неплохо, — подумала она, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. — Очень даже неплохо».
В понедельник утром она шла к назначенному адресу, тщательно одетая, с поджатыми от волнения губами. Ещё издали её насторожила небольшая группа людей у нужной двери. «Соискатели, наверное, — с тоской подумала она, ощущая, как подкатывает знакомая волна конкуренции и страха. — Значит, очередь».
Но подойдя ближе, она поняла, что ошиблась. Это были не конкуренты, а будущие коллеги — они стояли, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в шарфы и посмеиваясь. Атмосфера была не напряжённо-официальной, а скорее весело-досадной. Директор, краснощёкий мужчина в очках, нервно теребил ключи и пытался позвонить кому-то по телефону. Остальные явно веселились от этой небольшой форс-мажорной ситуации. Один, видимо, местный умелец, уже копошился у замка с каким-то подозрительным инструментом.
«Что же я пришла в такой момент», — с ужасом подумала Василиса, но отступать было уже некуда.
Минут через пять умелец, почесав затылок, обернулся к толпе:
— Ребят, у кого-то есть что-нибудь такое… тонкое, плоское? Что можно подсунуть в щель. Монетка, например.
Наступила секундная пауза. Люди полезли в карманы, но, видимо, у всех были только пластиковые карты или толстые кошельки с купюрами. И тут Василиса, почти не думая, машинально сунула руку в свой карман. Пальцы нащупали холодный, гладкий диск. Тот самый рубль. Сердце ёкнуло от суеверного страха, но что-то сильнее страха — азарт, отчаяние, внезапный порыв — заставило её шагнуть вперёд.
— Вот, — тихо сказала она, протягивая монетку.
Умелец взял её, ловко вставил в щель между дверным полотном и коробкой, провернул — и раздался счастливый, громкий щелчок. Дверь послушно распахнулась.
Облегчённый вздох, а потом смех прокатился по группе.
— Ура! Ты нас спасла! — радостно воскликнула девушка в яркой шапке.
— Буквально вы спасли Мир! — подхватил директор, уже сияя улыбкой и стирая со лба капли пота. — А то мы всем коллективом тут, у дверей, и замёрзли бы.
Василису взяли на работу. Не после долгого собеседования, а почти сразу, как героиню дня. И с тех пор в новой компании её часто, с доброй, тёплой улыбкой, спрашивали: «Ну что, Василиса, как поживает наш спаситель?» или шутили: «Смотрите, это та самая, что рублём «Мир» спасла!». Это было мило, это было по-домашнему, и с каждым таким упоминанием тяжёлый камень с её души понемногу таял. Рубль из символа потери волшебным образом превратился в талисман удачного старта.
Вечером дома, переполненная новыми впечатлениями и облегчением, она с блеском в глазах принялась рассказывать историю своего «подвига». Жестикулировала, смеялась, показывала тот самый, теперь уже почти легендарный рубль.
— Представляешь, — говорила она мужу, — я просто монетку дала, а они все как закричат: «Вы спасли «Мир»!»
Но домочадцы, погружённые в свои миры — муж в экран телефона, сын в планшет — отозвались лишь скупым: «Молодец», «Здорово», даже не отрывая взгляда. Их равнодушие обдало её лёгким холодком, словно из открытой форточки подул ветер на разгорячённое лицо.
Только кот Васька, лёжа у неё на коленях, отреагировал должным образом. Он поднял голову, его зелёные глаза внимательно, почти понимающе смотрели на неё. А когда она закончила рассказ, он замурлыкал — громко, одобрительно, вибрируя всем своим тёплым тельцем. Этот звук, глубокий и успокаивающий, был лучшей наградой. Василиса потрепала его за ухом, сжала в ладони рубль и улыбнулась. Пусть не все ценили её маленькие чудеса. Главное, что одно пушистое, мурчащее существо — ценило. И, кажется, сама судьба наконец-то начала ей улыбаться.