Ольга и Лиля предложили Александру и Фёдору уйти из дома к моменту прихода учительницы. Ольга опасалась, что при мужчинах Надежда Ильинична может испугаться и ничего не рассказать. Впрочем, переживания были напрасными. Казалось, Надежда и не собиралась ничего скрывать. Как только Ольга задала ей прямой вопрос, женщина горделиво вздёрнула голову и медленно произнесла:
– Да, это я, и я ни о чём не жалею. Вы можете отвезти меня в полицию прямо сейчас. Мне ничего не страшно, и терять мне нечего. Всё, что я могла потерять, было из-за Глеба Николаева.
— Послушайте, мы никому не скажем ни слова. Обещаем, — Лиля бросила на Ольгу Покровскую умоляющий взгляд. — Просто расскажите, какое отношение мой муж имеет к вам?
— Лилечка, какое же чудовище ваш муж, и как страдала от него моя дочка, — отозвалась Надежда Ильинична. — Но и вы у меня оказались не случайно. Глеб Николаев отнял у меня самое дорогое, что было в жизни.
Эта история началась больше двадцати лет назад… — Надежда Ильинична вздохнула. — Борис, мой муж… Сейчас таких, наверное, называют абьюзерами. А тогда говорили проще: «человек с тяжелым характером». Он умел пустить пыль в глаза, ухаживал, как в кино. Предложение сделал через две недели. Клялся, что я буду за ним, как за каменной стеной. Только никто не предупредил, что в этой стене не будет ни единой двери. Это была тюрьма строгого режима, где я — единственный заключённый. Вот так…
— Знакомый сценарий, — едва слышно прошептала Лиля.
— А вы слушайте, деточка, слушайте… — отозвалась Надежда Илинична. — Гайки он закручивал медленно, исподволь. Сначала забота: «Туда не ходи, с тем не говори…» Я была воспитана в старых традициях. Муж — глава, его слово — закон, а женская доля — терпеть и сглаживать углы. Но чем тише я становилась, тем сильнее зверствовал он. Ревность была его топливом. Я боялась вздохнуть в сторону другого мужчины. Для меня существовал только он — высокий, черноволосый красавец… Но однажды он увидел в окно, как я разговариваю с соседом, семидесятилетним стариком. Мы обсуждали вывоз мусора, представляете? Я вошла в дом, даже разуться не успела… Он толкнул меня с такой силой, девочки мои, что я отлетела к стене, как тряпичная кукла.
Лилия невольно сжалась в кресле. Ей не нужно было воображения, чтобы почувствовать этот удар. Фантомная боль отозвалась в её собственном теле.
— В тот день он переступил черту, — Голос Надежды стал сухим и ломким. — Поднимал руку регулярно, с наслаждением, находя причину в любой мелочи. Не так посмотрела, не так поставила тарелку… Я месяц терпела боль, боялась признаться врачам. А когда попала в больницу, было уже поздно.
В комнате повисла тяжелая тишина.
— Экстренная операция. Три недели в палате и приговор: детей у меня никогда не будет. Знаете, девочки, обычно люди рвутся из больниц домой, а я молилась, чтоб меня не выписывали. Белые стены, запах хлорки, казённая еда… Всё это для меня было раем, потому что там было безопасно. Борис приходил, плакал, на коленях стоял… Классика. Эх, но идиллия закончилась, как только я переступила порог родного, в кавычках, дома. Всё повторилось. На этот раз за то, что я «пустоцвет», что лишила его наследника. А через год я узнала, что у него есть вторая семья, и там, на стороне, родился сын…
— И даже тогда вы не ушли от него? — Ольга смотрела на Надежду с ужасом и жалостью.
— Страх, Оленька… Животный, парализующий страх. — Надежда Ильинична перевела взгляд на свои руки, тонкие, артистичные пальцы. — Он знал, чем меня держать. Он всегда говорил: «Уйдёшь — найду и лишу рук». Он знал, что живопись — это единственное, что у меня осталось, что питает мою душу. Поэтому в приступах ярости он выкручивал мне запястья так, чтобы фаланги были целы, но чтобы я целую неделю не могла держать в руках кисть и краски. Но самое страшное — картины он не трогал. Хвастался ими перед друзьями, демонстрировал меня, как трофей. «Смотрите, какая у меня талантливая супруга!» И никто, девочки, ни одна живая душа не догадывалась, какой ад творится за закрытыми дверями нашего «счастливого» дома.
— Именно так происходило и у нас с Глебом, — тихо подтвердила Лиля. — Очень много схожего в наших с вами историях…
— Да, потому что все эти истории чем-то похожи друг на друга, — отозвалась Надежда Ильинична. — Только заканчиваются по-разному.
— Но раз вы здесь, значит, выход все-таки нашелся?
— Да, милая. — Надежда Ильинична грустно улыбнулась. — Слушайте, я сейчас вам всё объясню.
Она сделала глоток чая, собираясь с мыслями.
— У матери Бориса случился инсульт, обширный и тяжелый. Её парализовало в одночасье, и Борис тут же нашел мне достойное применение — сиделка. На полдня приходила медсестра, а во второй половине дня вахту несла я. Ирония судьбы была в том, что свекровь жила здесь, в деревне Сосновка, прямо на том месте, где сейчас стоят элитные коттеджи.
Ольга и Лиля переглянулись. Воздух в комнате словно сгустился. Прошлое проступало сквозь стены.
— Каждый день, без выходных и праздников, я ездила туда, как на каторгу. Я готовила, кормила её с ложечки, ворочала её грузное, непослушное тело. Через месяц я сорвала спину, но Борису было плевать. В его семье это называлось «священный долг». Священный долг, что я ухаживала за его матушкой любимой. Не он за своей матерью, а я!
— Но почему? Почему, правда, он сам не ухаживал? — зло спросила Лиля.
Надежда лишь горько усмехнулась, давая понять, что вопрос этот носит риторический характер.
— Водитель привозил меня утром, вечером забирал. И вот однажды в мою серую жизнь постучался Ефим Котов.
При упоминании фамилии Ольга вздрогнула, но промолчала, боясь сбить рассказчицу.
— Он был старше меня на семь лет. Простой и немногословный, с тёплыми руками и какими-то уж очень грустными глазами. После развода оставил в городе жене и сыну квартиру, а сам перебрался в родительский дом в Сосновке. Зашёл под каким-то нелепым предлогом… то ли соль попросить, то ли спички. Потом признался, что я ему просто понравилась. Он видел, как меня привозят, думал, наёмная сиделка, и был потрясён, узнав, что я бесплатно гроблю здоровье на женщину, которая меня, мягко говоря, недолюбливала. Грех так говорить, но ее паралич стал для меня спасением от её же ядовитого языка
— И у вас началось, да? — осторожно спросила Ольга.
— Да, всё верно, — ответила Надежда Ильинична. — Дело в том, что свекровь моя спала подолгу, и Ефим стал забегать. То чаем напоит, то поможет тяжёлое поднять. Ну и завертелось. А у меня словно крылья выросли, которые Борис столько лет подрезал. Я вспомнила, что мужчина может быть не надзирателем, а защитником, добрым и чутким.
— Вы рассказали ему про мужа?
— Всё рассказала, вывернула душу наизнанку. Он был в ярости, хотел пойти разобраться по-мужски, но мы оба понимали: эмоции — плохой советчик. Нужен был план. Холодный, расчётливый план побега.
— То есть Ефим решил вас спасти? — уточнила Лиля. — Всё верно, Лилечка, — Надежда кивнула. — Денег у него особых не было, а все активы — это лишь старый отцовский дом. Он решил привести его в порядок своими руками, починить крышу, наладить отопление, продать подороже и увезти меня в другую область, туда, где у Бориса не было связей. Там бы я подала на развод, уже находясь в безопасности. — Женщина на секунду замолчала, погружаясь в воспоминания. — А я впервые в жизни чувствовала себя не вещью, а женщиной, любимой и нужной.
— Ефим, он был мастером на все руки. На чердаке у него была мастерская. — Я, кажется, начинаю понимать, к чему все идёт, — вздохнула Лиля.
— Дом Ефима был тем самым последним бастионом?
— Да… Костью в горле застройщиков «тихой гавани», — кивнула Надежда Ильинична. Её лицо снова помрачнело. — Деревня пустела на глазах, дома сносили один за другим. Местные соглашались на любые условия… кто от жадности, а кто от страха. Им ведь угрожали, и весьма недвусмысленно. Борис, например, только обрадовался. Он и так собирался забирать мать, а тут ещё и солидная компенсация за её развалюху. Он сам торопил сделку.
Надежда нервно поправила манжет блузки.
— А я умирала от ужаса. Снос дома свекрови означал конец моим поездкам сюда, конец встречам с Ефимом. К нему тоже приезжали эти крепкие ребята, давили, предлагали смешные копейки. А Ефим упёрся, подал в суд.
— И однажды фитиль догорел, — тихо констатировала Ольга.
— Да, верно, только огонь зажёг Борис. В тот вечер он снова поднял на меня руку. Ему показалось, что я недостаточно усердно ухаживаю за его матерью, хотя она была ухожена, сыта и чиста. Я приехала в Сосновку в синяках, хромая. Ефим увидел меня и сказал: «Хватит!» Он решил меня спрятать. — Надежда прикрыла глаза, вспоминая тот решающий момент. — И на следующий день я собрала минимум вещей, фотографии родителей… тайком вынесла это из дома.
Приехала, как всегда, на автомате. Покормила свекровь, дождалась положенного перерыва и, словно тень, скользнула через улицу. Борису отправила сообщение: "Ушла навсегда. Не ищи". Сим-карту разломала на мелкие кусочки и развеяла по ветру, словно прах прошлой жизни.
"А он искал?" – тихо спросила Лиля, завороженно внимая рассказу.
"Землю рыл, – усмехнулась Надежда. – Я наблюдала сквозь щель в занавесках, как он метался по улице, вопил, тормошил немногочисленных соседей. В общем, девочки, я там больше месяца прожила, и знаете…. Это были лучшие дни моей жизни". Лицо Надежды озарилось теплым, нежным светом воспоминаний. "Меня там никто не унижал. Ефим носил меня на руках. Он купил холсты, краски. А потом… Потом случилось чудо. Я поняла, что беременна".
"Невероятно… Надежда Ильинична, – прошептала Ольга, потрясенная этой новостью. – После такого диагноза… В 42 года… ".
Надежда вздохнула. "Мы строили планы, мечтали… А Борис тем временем забрал мать и уехал. Я видела это из окна мансарды. Сердце билось тогда, как пойманная птица. И мы подумали: всё, свобода…" Голос Надежды дрогнул и сорвался в едва слышный шепот. "А одной ночью… Одной ночью Ефим засиделся в мастерской допоздна. Я уже спала. Проснулась от едкого дыма и гула – так гудит только огромное пламя. Выскочила в коридор, а там… Там уже ад. Стена огня. Я кинулась к лестнице на чердак, к мастерской, кричала его имя, но жаром меня отшвырнуло назад. Пробиться туда было невозможно".
Она замолчала, словно пытаясь стереть из памяти этот ужас. "Я не помню, девочки, как я выбралась… Как выползла через заднюю дверь, как упала в кусты крыжовника и там потеряла сознание. Очнулась, когда пожарные уже заливали угли. Никто меня не искал. Все думали, что в доме был только Ефим. С заднего двора я ушла в лес. Брела долго, в копоти, в мыслях, тяжелых, как свинец. Вышла на трассу, поймала попутку до ближайшей больницы. Там у меня случился выкидыш".
"Это был ещё не конец". Голос Надежды стал безжизненным, серым, как пепел. "В больнице я назвала свою настоящую фамилию. Спросили - я на автомате ответила. А врачи были обязаны сообщить в полицию, ведь я числилась в розыске, как без вести пропавшая. Вот только… Вот только за мной приехал не наряд полиции… За мной приехал Борис". Она подняла на слушателей пустые, остекленевшие глаза.
Надежда тогда даже не сопротивлялась – сил не было. Она, по её собственным словам, просто выла от боли душевной, от боли физической. Молила о смерти, но Борис не сделал ей этого подарка. Он забрал Надежду домой, бросил в подвал и запер дверь.
Женщина призналась, что не помнит, сколько времени это длилось. Дни слились в одну сплошную черную ночь. Он спускался туда к ней ежедневно.
Надежда до сих пор не понимает, как выжила. Борис методично вымещал на ней злобу за всё: за побег, за короткое счастье с другим, за то, что она вообще посмела быть живой. "А спасло меня только одно… !" – жестко произнесла Надежда Ильинична. "Умерла мама Бориса. На похороны прилетела его дочь от первого брака – Марина. Она жила за границей и с отцом почти не общалась. Её мать оказалась умнее меня. Успела сбежать с ребёнком в Европу еще в девяностых. Но бабушку свою Марина любила. Она спустилась в подвал за заготовками для поминок…. И нашла там меня".
"Господи!" – выдохнула Ольга.
"Марина не стала слушать оправдания отца. Сразу вызвала полицию, и Борю арестовали. Девочка помогла мне найти грамотного юриста, который буквально зубами выгрызал справедливость в суде, не давая адвокатам мужа развалить это дело. И Бореньке в итоге дали семь лет".
"Так получается, он уже вышел?" – Лиля напряглась, быстро подсчитывая годы в уме.
"Нет, он не вышел, девочки. Тюрьма его и прибрала к рукам. Сказали – сердечный приступ. Случилось это три года назад".
"Ну а как же эта цепочка привела вас к Глебу?" – с любопытством поинтересовалась Лиля.
"После суда я долго лечилась. А когда выписалась, первым делом поехала не домой…. А на могилу к Ефиму", – тихо, с грустью улыбнулась Надежда. "Я привезла цветы, сидела там полдня, плакала…. А потом ноги сами понесли меня в Сосновку. От дома остались только обугленные стены да печь, торчащая посреди руин. Но на заднем дворе, у чудом уцелевшей беседки, я нашла свою картину. Ту самую, которую оставила там сушиться в тот роковой день. Представляете? Дом сгорел, а холст уцелел! Это был знак".
Она замолчала, нагнетая тишину. "Но главная находка ждала меня в паре метров, прямо в грязи". Все в комнате подались вперед, затаив дыхание. "Кожаная перчатка, дорогая, с вычурным, узорчатым тиснением. Я точно знала, что это не Бориса. У него вкус проще. И не Ефима, конечно. Но… Я видела эту перчатку раньше. Память художника цепкая на детали. Я забрала её с собой, отмыла и долго крутила в руках, пытаясь вспомнить. И в один момент меня осенило. Я видела эту перчатку на руке Николаева Глеба. В тот день, 20 лет назад, когда он приезжал выступать перед жителями Сосновки. Помните, был пикет? Мы все вышли: я с коляской свекрови, Ефим… А перед нами расхаживали эти двое: Александр и Глеб, хозяева жизни. А я ещё тогда подумала: "Какой разодетый франт!" Глеб активно жестикулировал, и этот узор на коже врезался мне в память. Я его запомнила. Он потерял эту перчатку той ночью, когда подожгли наш дом".
"Именно эту фотографию мы сегодня рассматривали в архиве газеты, – воскликнула Ольга, хлопнув ладонью по столу. – Вы там с коляской!"
"Ну, про фото я не знала, конечно. Но перчатку сохранила, спрятала, как самую страшную реликвию. Чувствовала, что однажды она пригодится. Сколько же мне сил стоило улыбаться человеку, который сжег моего Ефима… Знаете, если бы в моем прошлом нашелся человек, который сделал бы с Борисом то же самое, я бы руки ему расцеловала, честное слово.
Я ничего не боялась уже. Я заприметила, где хранит свой пистолетик Глеб. А пользоваться оружием я умела. После всех событий в своей жизни я прошла полный курс самообороны. Вот однажды я стащила ключи у вас из ключницы и сделала дубликат. Оригинал, конечно, вернула обратно. Словом, я готовилась. И вот настал идеальный день. Ох, как долго я его ждала…. И ради этого дня я много лет назад откликнулась на объявление и стала педагогом по художественному искусству для Ксюши.
Я ждала того самого дня, дня, когда все разъехались, кто куда. А я слышала ведь об этих планах. Глеб оставался дома один. На въезде в поселок висело объявление, что камеры будут ремонтироваться. И это я восприняла как подсказку судьбы. Мой путь был свободен. Я тихонько открыла дом. Глеб в кабинете с какими-то иностранцами громко разговаривал по видео, ничего не слышал. Я вынула пистолет. Когда он вышел в гостиную, я выстрелила в него. А потом хотела уйти, но в дверь постучал какой-то мужчина. Я спряталась. Затем пришла Ксюшенька, а потом и Лиля. Но разве ж я могла предположить, что дальше всё пойдет вот так? Я думала, что вы вызовете полицию и скажете, что нашли тело. В общем, пока вы обе были наверху и договаривались, я выскользнула из дома и спряталась в сарае. Ну и когда к дому начали подтягиваться люди, я смешалась с толпой. Меня же многие знали. Никто не обратил на меня внимания".
"Жаль, что нельзя рассказать всё это Михаилу", – с горькой усмешкой произнесла Ольга. "Боюсь, в его сухой практике таких сюжетов ещё не встречалось".
"Подождите-ка, – нахмурилась Лиля. – Получается, Даниил знал о ваших планах? Вы действовали сообща?"
"Ой, да, Господь с вами, конечно, нет!" – всплеснула руками Надежда. "Он, скорее всего, узнал о пожаре и о Глебе из новостей и решил воспользоваться ситуацией. Он просто выкрал у меня ту самую перчатку, чтобы обеспечить следствию красивую улику, и разыграл свой спектакль. Теперь он вернется туда, где ему спокойно и безопасно".
"Вы имеете в виду тюрьму?" – Лилия недоуменно переспросила. "Разве нормальный человек может хотеть туда вернуться? У него что, проблемы с психикой?"
"Да нет, дорогая, дело не в психике… Дело в сломанной жизни".
Надежда Ильинична устало покачала головой, и в этом движении была целая исповедь прожитых лет.
Даниил…. Когда-то он был солнечным мальчишкой, лучиком света. Ефим в нём души не чаял, боготворил. Для меня это было как бальзам на сердце – видеть, как мужчина относится к ребёнку после развода. Многие открещиваются от детей, словно отголоски прошлой жизни, вычёркивают их вместе с бывшими жёнами. А Ефим – нет. Он оплачивал сыну и спорт, и репетиторов, копил, мечтал о престижном вузе.
А когда Ефима не стало… Словно цепь лопнула, а Даниила понесло в пропасть, как безумного. Мать одна не потянула оплату учёбы, институт пришлось бросить, идти работать. И он свернул не туда, угодил в дурную компанию, позарился на лёгкие деньги. Его втянули в торговлю запретным. Говорят, и сам пристрастился… Не выдержал груза. Через пару месяцев его взяли. Приговор – как обухом по голове. Семнадцать лет.
Легко судить со стороны. Все мы разные. Ефим был для Даниила всем – стержнем, опорой, каменной стеной. Сын привык, что папа решит, папа поможет. Возможно, это и была ошибка, чрезмерная опека. Такие дети вырастают инфантильными, беспомощными перед бурями судьбы. Оступился – и вся жизнь под откос.
Надежда Ильинична замолчала, устремив взгляд в окно – туда, где начинались сумерки.
– Даня отсидел от звонка до звонка, вышел… А мир стал чужим, другим. Всё в интернете. Люди – холодные, злые. Мать не дождалась, ушла, оставив Дане квартиру. Но прошлое настигло его. Те бандиты, чей товар он потерял при аресте, не забыли. Долг висел над ним все эти годы, словно дамоклов меч, оброс процентами.
– Какой кошмар… – выдохнула Ольга.
– Хуже не придумаешь, – согласилась Надежда Ильинична. – Он снял какую-то конуру на самой окраине, даже не пытался устроиться грузчиком или сторожем. Здоровье в лагерях оставил. Хилый стал, не в отца. То спину сорвёт, то болезнь какая прицепится.
– И как же он на вас вышел? – тихо спросила Лиля. – И зачем вы вообще пустили его в свою жизнь после всего этого?
Надежда Ильинична тяжело вздохнула.
– Да человек-то он неплохой, девочки. Только вот искалеченный, заблудшая душа. Он так напоминал мне Ефима… Он начал заходить ко мне, голодный, больной, неприкаянный… А мне что, тарелку супа жалко, что ли?
Надежда помешала ложечкой остывший чай, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием фарфора.
– А я читала об этом, – кивнула Ольга. – Это синдром институционализации, кажется. Человек настолько привыкает к режиму, к неволе, что свобода его ломает. Он подсознательно стремится обратно за решётку.
– Да, да, именно так, – согласилась Надежда Ильинична. – Я-то, конечно, пыталась его вразумить. Мол, найди тихую работу, живи спокойно… Но у него в голове уже что-то перемкнуло. И вот однажды я не выдержала и рассказала ему про Глеба, про то, что это он ведь сжёг дом Ефима… И перчатку показала.
Она замолчала, словно вспоминая что-то очень важное.
– А ведь я не могла пойти в полицию. Я уже работала у вас, видела, какой властью обладает этот Глеб. Понимала: стоит мне пикнуть – и меня раздавят, как букашку.
– Вы рассказали ему, что работаете в нашем доме? – насторожилась Лиля.
– Нет, конечно! Что вы… – Надежда испуганно махнула рукой. – Я же не сумасшедшая. Но Даня увидел мой ежедневник на столе. Там было расписание занятий. Имя Ксюши и адрес. Он сопоставил факты, проследил за мной и решил дальше действовать сам. Нашёл Глеба Александровича, заявил, что всё знает про пожар, потребовал денег. Ему ведь нужно было откупиться от бандитов. – И они заплатили? – уточнила Лилия.
– Я думаю, что нет, – Надежда покачала головой. – Я бы заметила, если бы у него появились деньги. Даня неохотно об этом говорил, но проскальзывало, что Николаев и Покровский кормят завтраками, обещают заплатить за молчание, но тянут время. А Даня, он хотел получить деньги скорее, отдать долг братве и… вернуться на зону. Там, по его собственному признанию, ему было безопаснее всего. Надежда Ильинична посмотрела прямо в глаза Лиле.
– Даниил выкрал у меня перчатку, пока я была на работе. Сделал всё так, чтобы у следствия была красивая улика, и взял вину на себя. Что ж он там наплёл полиции, я не знаю, но, судя по всему, сыграл убедительно. Ему поверили. И теперь он получит то, чего хотел: крышу над головой, еду и безопасность за колючей проволокой. А я… Я осталась со своей правдой.
На следующее утро Михаил Фролов стоял на пороге дома Покровских. В руках он держал два роскошных букета для Ольги и Лилии и перевязанную лентой коробку пирожных для Ксении.
– А, кстати, о делах, – Фролов посерьёзнел. – Мои ребята сейчас снимут с твоего дома все печати. Криминалисты закончили. Вы можете возвращаться.
Лиля зябко повела плечами.
– Я вряд ли смогу там жить… По крайней мере, сейчас. Но клининг закажу обязательно. Впереди похороны. Это тоже ведь нужно как-то пережить.
– Самое страшное уже позади, – мягко заметил Михаил. – Поверь мне, Лиля, скоро всё встанет на свои места. Будет у вас и дом, и жизнь. Жизнь ещё лучше прежней.
– Да, ты прав. Нужно возвращаться в ритм, – кивнула Лиля. – Ксюше весной поступать. Михаил Фролов сделал многозначительную паузу, глядя куда-то сквозь собеседниц.
– Особенно дополнительные занятия… Живопись, например. Тем более у девочки такой замечательный педагог. Надежда Ильинична… Чудесная женщина с непростой судьбой, с большим сердцем.
Ольга и Лиля замерли и медленно переглянулись. В комнате повисла гулкая тишина.
– Да ладно, не смотрите вы так на меня! Работа у меня такая – знать больше, чем положено, – подмигнул Михаил. Но улыбка его была грустной. – А ещё я люблю, когда история заканчивается справедливо…. Даже если эта справедливость идёт вразрез с Уголовным кодексом.
– То есть?.. – Лиля запнулась, не решаясь озвучить догадку. – Ты что, Миша, всё понял?
– Да мы просто продолжаем жить, – Фролов хлопнул в ладоши, разгоняя напряжение. – Жить эту жизнь, девчонки, прекрасную в своём безумном многообразии, причудливую и жестокую жизнь. Жизнь, в которой человек нажимает на курок, но тот самый выстрел гремит лишь спустя двадцать долгих лет.