…она невольно замедлила шаг и остановилась за приоткрытой дверью подсобки.
– Говорю тебе, – шепотом, но с нажимом говорил один санитар, – такое редко увидишь. Вчера еще ходил, шутил, а сегодня… как подменили. Будто и не он вовсе.
– Да ладно, – отозвался второй. – Врачи-то сами не понимают, что с ним. Анализы – как по учебнику. А вид у него… – он понизил голос еще сильнее, – будто попрощаться хочет.
Слова ударили Надю, как холодная вода. На секунду все внутри сжалось: сердце, горло, пальцы, сжавшие бумажный пакет с тортом и маленькой подарочной коробочкой. Она машинально посмотрела вниз: крем на краю торта чуть смазался, от тепла ладони коробочка с часами, которые они так давно выбирали вместе, нагрелась.
«Нет, они о ком-то другом», – почти вслух прошептала она, не узнавая собственного голоса. Но больное, упрямое любопытство уже разъедало ее изнутри. Она шагнула ближе, оставаясь в тени коридора.
– И жена его сегодня придет, – продолжал первый. – Говорят, у него день рождения. Представляешь, какой "праздник" будет… Не знаю, стоит ли ей вообще всё рассказывать.
– Наше дело – носилки и капельницы, – отрезал второй. – Остальное – врачи решают. Нам бы смену дотянуть. Ладно, пошли, а то старшая опять начнет…
Дверь подсобки хлопнула, тяжелые шаги удалились по коридору. Надя так и осталась стоять, прижавшись спиной к холодной стене. В ушах гулко отдавались обрывки фраз: «будто попрощаться хочет», «жена придет», «день рождения»… Каждое слово вонзалось в нее, как игла.
– Глупости, – прошептала она и резко выпрямилась. – Они просто нагнетают. Ему же лучше, доктор вчера сказал…
Доктор и правда говорил, что динамика есть, что организм борется, и главное – не падать духом. Она всю ночь пекла этот торт, вырезала цифры из клубники, нашла в шкафу ту самую синюю блузку, которую муж всегда называл «моей». Сегодня она должна была войти в палату, улыбнуться и сказать: «Ну что, именинник, готов к сюрпризу?»
Она поправила выбившуюся прядь, глубоко вдохнула, пытаясь поймать хоть какое-то подобие спокойствия, и пошла по знакомому уже коридору к палате номер 17.
С каждым шагом всё вокруг будто меняло масштаб. Люди в белых халатах как-то странно оглядывались, но, может быть, это ей только казалось. Шелест простыней, тихий звон металлических подносов, приглушенные голоса за закрытыми дверями – всё это сливалось в один непрерывный шум, от которого хотелось закрыть уши.
У двери палаты она остановилась. На табличке значились его фамилия и имя, аккуратный почерк медсестры: «Посторонним – маска обязательна». Она надела маску, чувствуя, как дрогнули пальцы. Рука потянулась к ручке, но тут дверь неожиданно приоткрылась изнутри, и в проеме показалась молодая медсестра.
– Ой, Надежда Сергеевна? – узнала она ее сразу и чуть смутилась. – Здравствуйте. Вы… вы как раз вовремя.
«Вовремя» прозвучало страшнее, чем любые слова санитаров.
– С ним… всё нормально? – спросила Надя, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я слышала… то есть… У него же сегодня день рождения.
Медсестра на миг запнулась, посмотрела куда-то мимо Нади, в сторону окна коридора, потом снова на нее. Взгляд был сочувствующим, но странно собранным, как будто девушку заранее учили, что говорить в таких случаях.
– Знаете, – тихо начала она, – у него было тяжёлое утро. Давление прыгало, он… много спрашивал о вас. И о сыне. Но сейчас всё стабильнее, врач у него только что был. Он вас ждёт.
Надя кивнула. Одно слово – «ждёт» – зацепило её за край пропасти, над которой она уже практически висела. Если ждёт – значит, жив, значит, борется. А всё остальное… потом.
– Можно войти? – спросила она, хотя вопрос был излишним.
– Конечно, – медсестра посторонилась. – И… не пугайтесь. Ему сейчас тяжело говорить, но он всё понимает. Главное – будьте с ним