Когда судебный пристав зачитывал приговор, я почти не слышала слов. В ушах стоял какой-то противный ватный гул, а перед глазами плыло. Я не смотрела на судью или на прокурора с его идеально выбритыми висками. Мой взгляд намертво прикипел к третьему ряду.
Там сидела Светлана Павловна. Моя свекровь. Она баюкала моего трёхлетнего Мишку, а он хныкал и тянул ко мне свои маленькие, вечно измазанные пластилином ладошки. Она что-то шептала ему, поглаживая по светлой макушке.
Только спустя годы я узнала, что именно она ему тогда вливала в уши: «Мамочка уезжает в командировку, солнышко. Очень надолго. Теперь ты будешь жить только с бабулей».
Восемь лет. Мне дали восемь лет за то, чего я никогда не делала. И всё потому, что я совершила одну-единственную, но роковую ошибку — поверила, что эта женщина действительно считает меня семьей.
Всё началось обычным ноябрьским днём. На кухне было жарко, я варила борщ, в воздухе стоял этот густой запах свёклы и лаврушки. Мишка в гостиной возил машинками по ковру, ворча: «Вж-ж-ж, ту-тууу!». Обычная, сонная жизнь. Пока телефон на столе не зашёлся мелкой вибрацией.
Номер незнакомый. Я вытерла руки о фартук, нажала «принять». Голос в трубке — сухой, надтреснутый, какой-то неживой:
— Завтра в девять утра ждём вас в отделе опеки. Советская, двенадцать. Не опаздывайте.
И гудки. У меня внутри всё просто рухнуло. Какая опека? Зачем? Мишка в этот момент заливисто рассмеялся, подбрасывая красный грузовик. Он в свои три года умел только одно — быть счастливым. А я смотрела на его светлый затылок и чувствовала, как горло перехватывает тугой спазм.
Андрей не брал трубку. Он был на вахте под Тюменью, связь там вечно «плавала». Пять длинных гудков — и сброс. Я строчила ему сообщения в мессенджере, руки дрожали так, что попадала не по тем буквам: «Звонили из опеки, что происходит? Андрей, ответь!». Две галочки почти сразу стали синими. Прочитал. И — тишина.
Ту ночь я провела, считая трещины на потолке. В углу как раз расплывалось жёлтое пятно от старой протечки, похожее на какое-то чудовище. Мысли скакали: может, соседи на шум пожаловались? Но сердце знало — случилось что-то страшное.
Утром здание опеки встретило меня гулким коридором и въедливым запахом хлорки. Женщина за столом, не глядя на меня, подвинула папку. На первом листе — аккуратная подпись: Светлана Павловна Крылова. Свекровь.
Я читала и не верила своим глазам. Каждое слово — как пощёчина. Ребёнок недоедает. Мать кричит. Мать бьёт. Оставляет без присмотра.
— Это бред... — выдохнула я. Голос стал сиплым. — Я же над каждой его ссадиной трясусь. Посмотрите на меня! Какое насилие?
Чиновница даже бровью не повела. Только сухо бросила: «Завтра ждите комиссию».
Дома я убиралась как заведённая. Тёрла полы, окна, шкафы. Казалось, если в квартире будет стерильно, они поймут, что всё это ложь. Накормила Мишку гречкой с котлетой, а сама смотреть на еду не могла. Всё думала: как доказать любовь? Разве её можно вписать в протокол?
Комиссия пришла ровно в десять. Трое. Психолог, женщина из опеки и какой-то мужчина с планшетом. Мишка, заспанный и испуганный, прижался к моим джинсам. И тут этот психолог присел перед ним на корточки:
— Привет, Миша. А скажи... мама тебя бьёт?
Меня будто током ударило.
— Что вы спрашиваете у ребёнка?!
— Не мешайте, — оборвали меня.
Мишка помотал головой: «Нет, не бьёт». Психолог что-то чиркнул в планшете.
— А ругает? Громко?
— Иногда, — шёпотом ответил сын. — Когда кашу не ем.
Всё. Этого им хватило. Через неделю дело было в полиции. «Жестокое обращение». Я снова и снова набирала Андрея, и наконец пришёл ответ: «Разберёшься сама. Я на вахте. Мать знает, что делает».
В этот момент в голове будто что-то лопнуло. Он знал. Всё это время он знал.
Участковый, от которого за версту разило дешёвым табаком, выложил передо мной ещё одно заявление. Там уже стояли подписи «свидетелей». Баба Валя с пятого этажа — лучшая подружка свекрови. Они вместе на дачу, вместе за хлебом. И эта Валя под протокол не моргнув глазом соврала: «Слышала, как ребёнок плачет навзрыд часами».
Я выскочила из участка на ватных ногах. Набрала свекровь. Она ответила сразу, голос такой ласковый, медовый: «Леночка, ну чего ты? Давай встретимся, поговорим спокойно».
Мы сели в кафе у метро. Она сидела в своей шикарной норке, с безупречной укладкой, медленно размешивая сахар в капучино. В глаза мне так и не посмотрела.
— Лена, пойми, ты не тянешь, — начала она вкрадчиво. — Денег нет, работаешь за копейки в своём магазине, живёшь в конуре. Отдай мне Мишеньку. У меня трёшка, пенсия, время. А ты молодая... Ещё устроишься. Родишь других.
Я смотрела на неё и видела монстра. Она говорила о моём сыне как о куртке, которую можно перевесить в другой шкаф. Я встала и ушла, не сказав ни слова. Только тогда я поняла: это не ошибка. Это план.
Дальше всё закрутилось как в дурном кино. На допросе мне ткнули в лицо фотографией Мишки. На руке — синяк. Маленький, желтоватый. Он в садике с качелей упал, воспитательница извинялась, но я же справку не догадалась взять... Теперь это стало «уликой».
За мной пришли ночью. Мишка стоял в коридоре в своей любимой пижаме с медведями.
— Мама, ты куда?
Я обняла его так сильно, что он испуганно пискнул.
— Я ненадолго, маленький. Побудь с тётей Наташей.
Соседка забрала его, а я ушла за людьми в форме. На пороге обернулась — он махал мне рукой. Это было последнее, что я видела перед тем, как за мной захлопнулась дверь камеры.
Суд был быстрым. Адвокат по назначению, от которого веяло вчерашним перегаром, сразу честно сказал: «Шансов нет. Признай вину — дадут условку». Но как я могла признать такую гнусь?
В зале было холодно. Свекровь сидела в первом ряду, крепко прижимая к себе Мишку. Его коротко подстригли, он стал похож на маленького старичка. Увидел меня, дёрнулся: «Мама!». А она ему в ухо: «Тс-с, мамочка уехала в командировку».
Судья чеканил: «Восемь лет лишения свободы».
Восемь лет. За упавшую кашу и синяк от качелей.
Первый месяц в колонии я просто не жила. Запах пота, железных коек и безнадёги. По ночам выла в подушку, кусая края, чтобы не слышали девчонки.
Попала на швейку. Огромный зал, рёв машинок. Шили варежки — сотни, тысячи колючих коричневых варежек. Пальцы немели, спина будто наливалась свинцом. Но работа спасала. Если не шевелить руками — мозг начинал жрать сам себя.
Через полгода ко мне подошла завпроизводством, Людмила Петровна. Суровая женщина с лицом-скалой. Посмотрела на мои швы: «Хорошо шьёшь. Перевожу в спецбригаду, на куртки. Там платят больше».
Так я стала бригадиром. Получала почти десять тысяч, и каждую копейку откладывала. Думала: выйду — найму самого лучшего адвоката, землю носом вырою, но сына верну.
В это время пришло письмо от Андрея. Короткое, как выстрел: «Мы развелись. Мать оформила опеку. Мишка тебя не вспоминает. Не пиши».
Слёзы тогда просто кончились. Совсем. Остался только холод внутри.
Меня спасла Вера. Соседка по нарам, она сидела за то, что защищалась от мужа-тирана. Вера однажды просто протянула мне тетрадку в клеточку:
— Здесь адреса, Лена. Адвокаты, журналисты, детективы. Те, кто сам через это прошёл и помогает. Бери. Тебе ещё за сына воевать.
Я вышла по УДО через пять лет. Март, грязный снег, колючий ветер. Но Боже, какой это был сладкий воздух!
В кармане — заначка со швейки, в голове — Верина тетрадка. Я сразу нашла Олега, частного детектива. Немолодой такой мужик в помятой куртке. Я выложила ему всё. Он слушал, молча курил одну за другой.
— Найти грязь на твою «маму» — не вопрос. Дай мне две недели.
Через две недели Олег принёс распечатки. Пятилетней давности. Переписки свекрови с той самой бабой Валей в соцсетях. «Надо убрать эту дуру... Поможешь со свидетелями? Я заплачу участковому...».
Она планировала это месяцами. Как шахматную партию.
Олег дал мне адрес школы. Я приехала туда, спряталась за деревом. Звонок — и из дверей высыпала толпа. Шум, смех, рюкзаки. И тут я увидела его. Мишка. Мой маленький мальчик стал высоким, нескладным подростком. Светлые волосы торчали из-под шапки. Он шёл, толкался с друзьями.
А за ним семенила Светлана Павловна. Постарела, сгорбилась, но за руку Мишку держала мёртвой хваткой.
У меня сердце чуть не выпрыгнуло. Хотелось крикнуть, побежать... Но я стояла как вкопанная. Он бы меня не узнал. Пять лет тюрьмы стёрли моё лицо из его памяти.
Новый суд шёл четыре часа. Мой новый адвокат, Марина Сергеевна, — «железная леди» в сером костюме — размазала обвинение по стенке. Она достала запись, которую Олег сделал на скрытый диктофон в сквере. Там свекровь хвасталась подруге: «Дура села, Мишка мой, а Андрей и не пикнул».
Марина подняла медицинские карты сына. За все те годы, что я была рядом, — ни одного обращения, кроме простуд. Воспитатели из садика (которых первый «адвокат» даже не опросил) в один голос твердили: «Мать была золотая. Забирала вовремя, зацеловывала».
В конце вызвали Мишку. Он вошёл в зал такой потерянный. Судья наклонился к нему:
— Миша, а маму свою помнишь?
Сын посмотрел на меня. Долго, внимательно. А потом тихо покачал головой:
— Нет. Не помню.
В этот момент у меня внутри всё осыпалось. Но судья уже зачитывал решение: «Опекунство отменить. В правах восстановить. Ребёнка передать матери немедленно».
Его привезли через неделю. Мишка стоял в дверях моей комнаты с рюкзачком и смотрел на меня как на чужого человека. Органы опеки ушли, и мы остались одни.
Первые дни были адом. Он почти не ел, ночью плакал и звал бабушку. Я сидела рядом, просто гладила его по руке и пела. Те самые колыбельные про медвежонка.
Через месяц он начал оттаивать. Стал рассказывать про школу, про то, что любит математику. Я работала на износ, и вскоре мы переехали в свою маленькую однушку на окраине.
И вот однажды вечером, когда мы пили чай, Мишка вдруг спросил:
— Мам... а почему ты тогда уехала?
Я выдохнула. Врать больше не было сил.
— Меня обманули, Миш. Сказали, что я плохая мама, и заперли. Но я всегда тебя любила. Каждую минуту.
Сын молчал долго-долго. А потом выдал:
— Я знаю. Бабушка говорила, что ты нас бросила. Но я не верил. Я помнил, как ты пела про медведя. Только ты так пела.
Я заплакала, не скрываясь. Он помнил. Сквозь пять лет лжи его сердце сохранило ту песенку.
Мише сейчас восемнадцать. Высокий, красивый парень, поступил в институт. Характером — в меня, такой же упрямый. Мы иногда вспоминаем то время. Он спрашивает: «Мам, как ты выдержала?». А я отвечаю: «Знала, что ты меня ждёшь».
Светлану Павловну я больше не видела. Слышала, что она уехала куда-то под Рязань. Андрей тоже исчез — ни звонков, ни писем. Для Миши его просто не существует.
Правда — она как вода. Долго может быть под землёй, но рано или поздно пробьёт путь к свету. Главное — не бросать лопату. Даже если руки в кровь, а за спиной восемь лет незаслуженного срока.
Мы вместе. А остальное — просто старый шрам, который иногда ноет, но больше не болит.