Муж сказал, что устал и ему нужен отпуск от семьи. Я дала ему неделю «свободы» – и он вернулся через 3 дня с извинениями
– Мир, мне нужен отпуск.
Я поставила сковородку на плиту. Котлеты шипели, брызгая маслом. Лёвка делал уроки в комнате, Соня смотрела мультики — до ужина оставалось двадцать минут.
– Отпуск? У тебя же в августе был.
– Не такой.
Кирилл стоял в дверях кухни. Галстук ослаблен, пиджак в руке. Одиннадцатый час вечера — как обычно.
– А какой? – я перевернула котлету.
– От семьи.
Сковородка брызнула громче. Я не сразу поняла, что он сказал. Потом поняла.
– От семьи, – повторила я.
– Я устал, Мир. Просто устал. Работа, дом, дети, твои претензии. Мне нужна неделя. Одному. Побыть с собой. Перезагрузиться.
Шесть лет. Всё это время я слышу, как он устал. После работы — устал. В выходные — устал. Отвезти сына на секцию — устал, давай такси вызовем. Сходить на родительское собрание — устал, ты же справишься.
За шесть лет — ноль собраний. Ноль. Четырнадцать собраний у Лёвки, плюс садиковские у Сони. Все — мои.
– Неделя, – сказала я. – Ты хочешь неделю свободы от нас.
– Не от вас. От... – он поискал слово. – От обязательств. Просто выдохнуть.
Я выключила плиту. Котлеты могли подождать.
– Выдохнуть. А я когда могу выдохнуть, Кирилл? Мне тоже можно отпуск от семьи? Неделю? День? Полдня?
– Мир, не начинай.
– Я не начинаю. Я спрашиваю. Три года без отпуска. Три года я не была нигде дальше поликлиники и родительского чата. Восемнадцать больничных с детьми — все мои. Ни одного твоего. Но устал — ты.
Кирилл вздохнул. Этот вздох я тоже знала — тяжёлый, страдальческий, "вот опять она со своими претензиями".
– Поэтому и устал. От этого. От постоянного подсчёта, кто сколько сделал.
Я засмеялась. Сама не ожидала — просто вырвалось. Коротко и зло.
– Подсчёта. Хорошо. Давай посчитаем. Мой день: подъём в шесть, завтрак детям, собрать Лёвку в школу, Соню в сад, отвезти обоих — это час, работа, забрать обоих — ещё час, уроки, кружки, ужин, купание, укладывание. Восемь вечера — если повезёт. А потом ещё посуда, стирка и твой ужин. В десять — если ты вообще приходишь. А твой день?
– У меня работа, Мира.
– И у меня работа. Только моя не заканчивается в шесть.
Он потёр переносицу. Жест человека, которого не понимают.
– Я не хочу ссориться. Я просто прошу неделю. Одну неделю.
Одну неделю за всё это время. Это он так сказал — будто делал одолжение, что терпел нас столько лет.
Я посмотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила одиннадцать лет. Отца моих детей. Человека, который только что сказал, что устал от своей семьи и хочет отдохнуть от нас.
– Хорошо.
Он моргнул.
– Что?
– Хорошо. Неделя. Уезжай. Отдыхай.
– Ты... серьёзно?
– Абсолютно. Бери чемодан, собирай вещи. Неделя отпуска от семьи. Заслужил.
Он стоял, не двигаясь. Явно ожидал другого — скандала, слёз, уговоров. Не этого.
– Мир...
– Чемодан в шкафу. Синий, большой. Ты же неделю едешь — бери вместительный.
Я достала тарелки из шкафа. Три штуки. Себе и детям. Расставила на столе.
– И куда я поеду?
– Без понятия. Это твой отпуск. Снимай отель. К друзьям. К маме. Куда хочешь. Главное — отдохни от нас как следует.
Он всё ещё стоял в дверях. Пиджак в руке. Галстук ослаблен.
– Ты обиделась.
Я повернулась к нему.
– Нет, Кирилл. Я не обиделась. Я услышала тебя. Ты устал от семьи и хочешь неделю свободы. Я даю тебе эту неделю. Иди собирай вещи. Дети ужинают через пять минут — не хотелось бы, чтобы они слышали, что папа от них устал.
Он открыл рот. Закрыл. Развернулся и ушёл в спальню.
Я позвала детей ужинать. Лёвка сел за стол, Соня залезла на свой стульчик.
– А папа? – спросила дочка.
– Папа не голодный.
Через сорок минут Кирилл вышел с чемоданом. Синий, большой. Я как раз укладывала Соню спать.
– Я... позвоню завтра.
– Как хочешь.
Он постоял ещё секунду. Ждал — может, остановлю. Попрошу остаться. Скажу "давай поговорим".
Не сказала.
Дверь закрылась. Тихо, почти виновато.
Соня уснула через десять минут. Лёвка читал в своей комнате.
Я села на кухне одна. Котлеты остыли. Тишина звенела в ушах — непривычная, странная.
Он уехал. Сам попросил отпуск от семьи — и уехал.
Руки не дрожали. Слёз не было. Было другое — пустота. И где-то глубоко, на самом дне — что-то похожее на облегчение.
Все эти годы я тянула всё одна и делала вид, что мы — команда. Что он помогает. Что мы вместе.
А он устал. От нас устал.
Ладно. Пусть отдыхает.
Телефон пиликнул. Сообщение от Кирилла: "Буду у Витьки. Если что — звони".
Я не ответила.
***
На следующий день всё пошло не по плану.
Лёвка проснулся горячий. Лоб мокрый, глаза мутные, термометр показал 38,7.
– Мам, голова болит...
Я потрогала его шею — лимфоузлы увеличены. Горло красное. Классика.
Соню нужно было везти в сад. Лёвку нельзя было оставлять одного. Рабочий созвон в девять — отменить невозможно, презентация для клиента.
Позвонила маме — не берёт трубку. У неё йога по утрам, телефон на беззвучном.
Можно было позвонить Кириллу. Он же в городе, у друга. Мог бы приехать, посидеть с сыном хотя бы пару часов.
Я открыла его контакт. Посмотрела на фото — улыбается, загорелый, это с прошлого лета.
Ему нужен отпуск от семьи. Он устал.
Закрыла контакт.
Соню пришлось тоже оставить дома. Позвонила в сад — ребёнок приболел, пару дней не придём. Созвон провела из кухни, пока дети смотрели мультики в комнате, а Лёвка лежал с компрессом на лбу.
К обеду температура поднялась до 39,5.
Сбивала нурофеном. Обтирания. Много воды. Лёвка лежал тряпочкой — ни есть, ни пить не хотел. Соня крутилась рядом, требовала внимания, ей было скучно.
– Мам, а когда папа приедет?
– Папа в командировке.
Врать детям — плохо. Но сказать "папа устал от нас и уехал отдыхать" — хуже.
Телефон молчал. Кирилл не звонил. Я тоже не звонила.
К вечеру температура упала до 38. Лёвка попросил бульон. Я сварила — из курицы, с морковкой, как он любит. Соня уснула раньше обычного, утомилась за день без сада.
Села на кухне. Ноги гудели. С шести утра — на ногах, без перерыва.
Он там отдыхает. Перезагружается. А я тут с больным ребёнком и работой.
Могла бы позвонить. Сказать: сын болеет, приезжай.
Но что-то во мне уже сломалось. Или наоборот — встало на место.
Пусть отдыхает. Раз ему так нужно. А я разберусь сама — как всегда.
В десять вечера пришло сообщение: "Как вы там?"
Три слова. Даже без имени — "как дети" или "как Лёвка, как Соня". Просто "вы". Мы для него теперь "вы". Абстрактная семья, от которой он устал.
"Нормально", — написала я.
И выключила телефон.
На второй день Лёвке стало лучше. Температура спала, он попросил поиграть на планшете. Соня пошла в сад.
Я отработала свои часы, сделала обед, проверила уроки, которые Лёвка пропустил. Обычный день. Как все мои дни — только без Кирилла.
Странно: без него стало даже легче. Не нужно готовить ужин к десяти. Не нужно слушать, как он устал. Не нужно делать вид, что всё нормально.
Вечером позвонила свекровь.
– Мирочка, здравствуй!
Тамара Сергеевна звонила редко — раз в месяц, не чаще. Обычно в воскресенье, спросить про внуков. Сейчас среда.
– Здравствуйте, Тамара Сергеевна.
– Как детки?
– Хорошо. Лёвка приболел немного, уже выздоравливает.
– Ох, бедный мальчик! Что-то серьёзное?
– Простуда. Уже лучше.
Пауза. Я знала, что дальше будет не про внуков.
– Мирочка... Кирилл мне звонил.
Вот оно.
– И что сказал?
– Сказал, что вы поссорились. Что ты его выгнала.
Я чуть не засмеялась. Выгнала. Он так это преподнёс — она его выгнала.
– Тамара Сергеевна, я его не выгоняла. Он сам попросил неделю отпуска от семьи. Своими словами. "Устал от семьи, нужна неделя свободы". Я согласилась.
– Ну, Мирочка... Мужчины иногда говорят сгоряча. Он много работает, устаёт. Ты же понимаешь.
– Я тоже работаю. И тоже устаю. Но почему-то не прошу отпуск от собственных детей.
– Он не от детей! Он просто... ну, знаешь, мужчинам иногда нужно пространство. Это нормально.
Нормально. Бросить жену с двумя детьми, один из которых болеет — нормально. Главное, что мужчине нужно пространство.
– Тамара Сергеевна, вы знаете, сколько родительских собраний он посетил?
– При чём тут собрания?
– Ноль. Ни одного. Сколько больничных с детьми взял? Ноль. Сколько раз отвёз детей в школу и сад? Могу по пальцам пересчитать. А я — каждый день. Каждый. С шести утра до десяти вечера. Без выходных и отпусков. И когда я устаю — мне никто не предлагает неделю свободы.
– Мира, ты сейчас говоришь очень обидные вещи про моего сына.
– Я говорю правду. Цифры. Факты. Не обидные вещи — статистику нашей семьи.
– Кирилл — хороший муж! Он зарабатывает, обеспечивает семью!
– И я зарабатываю. Поменьше, но тоже приношу деньги в семью. Плюс весь дом, все дети, весь быт — на мне. Это как две работы. Одна оплачивается, вторая — нет.
– Ты всё преувеличиваешь. Все женщины так живут.
– Не все. И даже если все — это не значит, что так правильно.
Тамара Сергеевна помолчала. Я слышала её дыхание в трубке — тяжёлое, недовольное.
– Мира, я не понимаю, чего ты хочешь. Мой сын попросил неделю отдыха — что в этом такого страшного?
– Он попросил отдых от нас, Тамара Сергеевна. От меня и от своих детей. Не от работы. Не от проблем. От семьи. Это разные вещи.
– Ты цепляешься к словам!
– Нет. Я слышу слова. Впервые за всё это время — слышу, что он на самом деле думает.
– И что теперь? Разведёшься из-за одной фразы?
– Не знаю. Пока — даю ему то, что он просил. Неделю свободы. Пусть отдыхает.
– Ты жестокая, Мира. Я всегда знала, что ты жестокая.
Я могла бы ответить. Сказать, что жестоко — это оставить жену с больным ребёнком и уехать "перезагружаться". Жестоко — это ни разу не встать ночью к плачущему младенцу. Жестоко — это требовать ужин к десяти, когда жена на ногах с шести утра.
Но не сказала.
– Спокойной ночи, Тамара Сергеевна.
И положила трубку.
Руки дрожали. Впервые за весь этот разговор — дрожали. Не от страха. От злости, которую держала внутри слишком долго.
Лёвка уже спал. Соня сопела в своей кроватке.
Я села на кухне. Тишина давила на уши.
Жестокая. Она сказала, что я жестокая.
А то, что её сын делал все эти годы — это как называется? Любовь? Забота? Партнёрство?
Телефон зазвонил. Кирилл.
Я смотрела на экран. Его имя мигало, звонок дребезжал в тишине квартиры.
Не ответила.
Через минуту — сообщение: "Мама сказала, вы поговорили. Мир, давай обсудим. Позвони мне."
Не позвонила.
Легла спать. Впервые за долгое время — в большой кровати одна. Раскинулась на всю ширину. Никто не храпел, не ворочался, не тянул одеяло.
Странно. Непривычно.
Но почему-то — спокойно.
***
Третий день начался со звонка.
Шесть тридцать утра. Соня ещё спала, Лёвка только просыпался. На экране — Кирилл.
– Алло?
– Мир, я хочу поговорить.
Голос другой. Не уставший, не раздражённый. Виноватый.
– Говори.
– Не по телефону. Я хочу приехать.
Я посмотрела на часы. До садика — час. До школы — полтора. Завтрак не готов, Лёвка ещё в пижаме.
– Сейчас некогда. Утро, дети, сборы.
– А я помогу!
Пауза. Он сам услышал, как это прозвучало. "А я помогу" — будто это что-то особенное. Будто отец, который помогает собрать детей утром — подвиг, а не норма.
– Кирилл, ты попросил неделю. Прошло три дня. Осталось четыре.
– Мне не нужны эти четыре дня. Я хочу домой.
Домой. Теперь он хочет домой. Отдохнул, перезагрузился — можно возвращаться к семье, от которой устал.
– Я на работу опаздываю. Поговорим вечером.
– Мир, подожди...
Положила трубку.
Собрала детей. Отвезла. Отработала. Забрала. Обычный день — как сотни до него.
Около пяти вечера — звонок в дверь.
Я как раз помогала Лёвке с математикой. Соня рисовала за столом. Домашняя, привычная картина.
Открыла дверь — на пороге Кирилл. В руках цветы. Розы, штук пятнадцать. И пакет из кондитерской.
– Мир...
– Папа! – Соня выскочила из комнаты, повисла на отце.
Он подхватил её, прижал к себе. Лёвка выглянул из-за моего плеча.
– Пап, ты вернулся?
– Вернулся, сынок. Соскучился.
Дети облепили его. Соня болтала про садик, Лёвка рассказывал, как болел. Кирилл слушал, кивал, улыбался.
А я стояла в дверях и смотрела.
Три дня. Три дня его не было. Лёвка болел с температурой под сорок — он не приехал. Я справлялась одна — как всегда. А теперь он стоит с цветами и тортом, и дети счастливы, что папа вернулся.
– Мир, можно войти?
Дети уже тянули его в квартиру. Я посторонилась.
Он прошёл на кухню. Поставил цветы в раковину, торт — на стол. Дети крутились вокруг, требовали внимания.
– Так, команда, – он присел на корточки, – дайте мне пять минут поговорить с мамой. Потом — торт и мультики. Договорились?
Дети убежали в комнату. Мы остались одни.
– Мир, я был идиотом.
Я молчала. Смотрела на него.
– Я не должен был так говорить. "Отпуск от семьи" — это было... жестоко. Неправильно. Я понимаю.
– Что именно ты понимаешь?
– Что обидел тебя. Что поступил эгоистично. Что...
– Кирилл. Что именно ты понял за эти три дня?
Он замялся. Потёр шею — жест, который я знала. Так он делал, когда не знал, что сказать.
– Что мне плохо без вас. Что дома — лучше.
Без вас плохо. Дома лучше. Не "я понял, как много ты делаешь". Не "я понял, что был несправедлив". Просто — ему без нас плохо.
– Ты звонил, когда Лёвка болел?
– Что?
– Лёвка болел. Температура 39,5. Два дня. Ты звонил один раз — спросить "как вы". Не "как Лёвка", не "нужна помощь". Просто "как вы".
– Я не знал, что всё так серьёзно...
– Потому что не спросил.
– Ты могла позвонить!
– Могла. А ты мог приехать. Сам. Без звонка. Потому что это твой сын. Но ты отдыхал. От нас.
Он опустил глаза.
– Мир, я же извиняюсь. Я вернулся. Хочу всё исправить.
Хочет исправить. Цветами и тортом. Приехал, извинился — можно возвращаться к прежней жизни. Где я — всё, а он — "устал".
– Нет.
Он поднял голову.
– Что — нет?
– Нет, Кирилл. Ты не въезжаешь обратно сегодня.
– Но... почему? Я же извинился!
– Извинился — за слова. За три дня. А за всё остальное? За ноль собраний, ноль больничных, ноль ночей с орущим младенцем? За то, что я три года без отпуска? За то, что каждый вечер готовлю тебе ужин к десяти, а ты приходишь и говоришь "устал"?
– Мира, это другое...
– Нет. Это то же самое. Эти три дня — просто зеркало. Ты наконец увидел, каково это — без семьи. А я увидела, каково это — без тебя.
Он побледнел.
– И как?
Я помолчала. Правда была жёсткой. Но я устала врать.
– Легче. Без тебя — легче. Не нужно готовить ужин к десяти. Не нужно слушать, как ты устал. Не нужно делать вид, что мы — партнёры.
– Мир...
– Ты хотел неделю свободы. Я даю тебе неделю. Доживи её. Подумай. Не о том, как тебе плохо без нас. О том, что ты готов изменить.
Он стоял, не двигаясь. Цветы в раковине, торт на столе.
– Ты меня выгоняешь?
– Нет. Я даю тебе то, что ты просил. Время подумать.
– Но я уже подумал!
– За три дня? Годы совместной жизни — и три дня размышлений? Мало.
Дети выглянули из комнаты.
– Мам, а торт?
Я улыбнулась им.
– Сейчас, зайцы. Папа уходит, но торт оставит.
Кирилл смотрел на меня. В глазах — обида, непонимание, злость.
– Это нечестно.
– Знаешь, что нечестно? Работать по четырнадцать часов без выходных годами. И услышать от мужа, что он от тебя устал.
Он открыл рот. Закрыл.
Развернулся и пошёл к двери.
– Папа, ты куда? – Соня выбежала за ним.
Он присел, обнял её.
– Папе нужно ещё немного поработать. Скоро вернусь.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Поцеловал её в макушку. Потрепал Лёвку по голове. Посмотрел на меня — долго, тяжело.
Вышел.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре. Дети смотрели на меня — растерянно, непонимающе.
– Мам, а папа точно вернётся?
– Не знаю, зайцы. Посмотрим.
Соня заплакала. Лёвка обнял сестру, сам чуть не плача.
Я присела рядом. Обняла обоих.
Правильно ли я сделала? Не знаю. Жестоко? Может быть.
Но продолжать жить как раньше — тоже не могла.
Торт съели молча. Дети смотрели мультики. Я мыла посуду и думала.
Он вернётся. Я знала — вернётся. Не потому что любит. Потому что без нас — неудобно. Некому готовить, стирать, создавать уют. Некому слушать, как он устал.
Но вернётся он в другую семью. Или не вернётся вовсе.
Это уже его выбор.
***
Через два дня позвонила свекровь. Снова.
– Мира, это уже ни в какие ворота!
Я как раз готовила обед. Суббота, дети дома, мультики на фоне.
– Что случилось, Тамара Сергеевна?
– Кирилл у меня живёт! Пятый день! А ты его не пускаешь домой!
– Он сам может приехать, когда захочет. Ключи у него есть.
– Он говорит, ты замок сменила!
Пауза. Я улыбнулась.
– Сменила. Вчера.
– Что?!
– Сменила замок. Его ключи больше не подходят.
– Мира! Ты с ума сошла! Это ваша общая квартира!
– Общая. Но живу в ней я. С детьми. А человек, который устал от семьи, может пожить отдельно.
– Ты не имеешь права!
– Тамара Сергеевна, я не юрист. Но замок в своей двери сменить могу.
– Ты! Ты! – она задыхалась от возмущения. – Я всегда знала! Змея! Кирилл, бедный мой мальчик! За что ему такое!
– За "устал от семьи", наверное.
– Да как ты смеешь!
– Тамара Сергеевна, я занята. Обед готовлю. Детям. Одна. Как обычно.
Положила трубку.
Руки тряслись — но не от страха. От адреналина. От того, что впервые за годы — сделала что-то для себя.
Лёвка выглянул из комнаты.
– Мам, бабушка звонила?
– Да, зайка. Всё хорошо.
Он смотрел на меня внимательно. Десять лет — уже не малыш. Многое понимает.
– Папа вернётся?
– Не знаю, Лёв. Честно — не знаю.
– Ты его прогнала?
Я присела рядом с ним.
– Нет. Папа сам сказал, что устал от нас и хочет отдохнуть. Я дала ему время. Теперь он думает.
– О чём думает?
– О том, хочет ли быть частью нашей семьи. По-настоящему. Не только когда удобно.
Лёвка молчал. Потом обнял меня — крепко, по-взрослому.
– Мам, я не устал от тебя. И от Соньки не устал. Даже когда она орёт.
Я засмеялась сквозь слёзы.
– Спасибо, зайка. Я тоже от вас не устала.
Соня выбежала из комнаты.
– Мама плачет? Почему мама плачет?
– Мама не плачет. Мама радуется.
Она уставилась на меня подозрительно.
– Неправда. Ты же мокрая вся!
– Это от радости. Бывают такие слёзы — радостные.
– Странные слёзы.
– Согласна.
Обняла обоих. Сидели на полу в коридоре — я и мои дети. Без мужа, который устал от нас.
И знаете что? Мне было хорошо.
***
Кирилл приехал на седьмой день.
Без цветов. Без торта. Один, с небольшой сумкой.
Позвонил в дверь — не своими ключами. Понял, что они больше не работают.
Я открыла.
– Неделя прошла, – сказал он.
– Прошла.
– Можно поговорить?
Дети были в школе и саду. Мы были одни.
Я впустила его. Он сел на кухне — на своё обычное место. Только теперь оно не казалось его.
– Я много думал.
Молчала. Ждала.
– Ты была права. Не во всём, но... во многом. Я переложил на тебя слишком много. Привык, что ты справляешься. Перестал замечать.
– Перестал — или не хотел замечать?
Он опустил глаза.
– Наверное, не хотел. Так было удобнее. Я приходил домой уставший, а всё уже сделано. Дети накормлены, дом чистый, ужин готов. Я думал — так и должно быть.
– А я в это время где была?
– Ты... – он запнулся. – Рядом. Всегда рядом.
– Рядом — да. Но ты не видел. Как я в шесть утра встаю. Как ночью к Соне бегаю. Как в обед между совещаниями на родительское успеваю. Как вечером засыпаю на ходу.
– Я не видел.
– Не хотел видеть.
– Да.
Мы молчали. Тикали часы на стене. Странно — я никогда раньше не замечала этот звук. Кирилл всегда был громче.
– Я хочу вернуться, – сказал он.
– Зачем?
Он поднял голову. В глазах — удивление.
– Что значит "зачем"? Это моя семья. Мой дом. Мои дети.
– Твоя семья, от которой ты устал.
– Мир, я же объяснил...
– Ты объяснил, что был неправ. Но ты не сказал, что изменится. Если ты вернёшься — и через месяц всё станет как раньше? Я снова буду тянуть всё одна, а ты — приходить в десять вечера и говорить "устал"?
– Не станет.
– Откуда я знаю?
Он встал. Прошёлся по кухне. Нервно, резко.
– Что ты хочешь, Мира? Гарантии? Контракт? Расписание, кто когда посуду моет?
– Хочу видеть, а не слышать.
– То есть?
– То есть — слова ничего не стоят. Ты говорил "люблю" — и не приезжал, когда сын болел. Говорил "мы команда" — и не был ни на одном собрании. Говорил "устал" — и не замечал, что я устала больше.
– И что теперь?
Я встала. Подошла к окну. За окном — двор, качели, детская площадка. Сколько раз я сидела там одна с детьми, пока Кирилл "работал" или "отдыхал".
– Не знаю. Честно — не знаю. Неделю назад ты сказал, что устал от нас. Это не забудется завтра. И через месяц. Может, никогда.
– Я погорячился.
– А может — сказал правду. Впервые за годы.
Он подошёл ближе. Я чувствовала его запах — знакомый, родной. Одиннадцать лет вместе. Двое детей. Целая жизнь.
– Мир... Я люблю тебя. И детей. Правда люблю.
– Любить — это не только слова.
– Я знаю.
– Нет, не знаешь. Любить — это встать в шесть утра и приготовить завтрак. Отвезти детей в школу. Посидеть с больным сыном. Прийти на собрание. Помыть посуду вечером, даже когда устал. Вот это — любовь. Не цветы и торты.
Он молчал. Что тут скажешь?
– Я дам тебе ключи, – сказала я.
Он поднял голову.
– Новые ключи. Но с одним условием.
– Каким?
– Месяц испытательного срока.
– Что?!
– Месяц. Ты живёшь дома, но мы — смотрим. Оба. Если через месяц всё вернётся как было — ты уйдёшь. Не на неделю. Насовсем.
Он смотрел на меня — долго, пристально.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Это... шантаж.
– Нет. Это условие. Ты все эти годы жил на моих условиях и не замечал. Теперь — мой ход.
Он молчал. Я видела, как в его голове крутятся мысли. Обида. Злость. Непонимание.
И где-то глубоко — страх. Что я не шучу. Что действительно могу уйти.
Впервые за одиннадцать лет — он испугался меня потерять.
– Хорошо, – сказал он. – Месяц.
Я кивнула. Достала из ящика новые ключи. Положила на стол.
– Дети придут в четыре. Можешь забрать Соню из сада — по пути.
Он взял ключи. Посмотрел на них — как на что-то незнакомое.
– Мир...
– Да?
– Мне правда жаль.
– Я знаю.
Он вышел. Дверь закрылась — тихо, осторожно.
Я осталась одна на кухне. Часы тикали. За окном светило солнце.
Правильно ли я сделала? Не знаю. Достаточно ли жёстко? Может, слишком жёстко?
Он вернулся. С извинениями. Хотел домой.
А я — не пустила. Не сразу. Поставила условия.
***
Прошла неделя.
Кирилл забирает Соню из сада — каждый день. Готовит ужин через раз. Был на собрании у Лёвки — первом за шесть лет.
Дети счастливы. Папа дома, папа играет, папа читает сказки.
А я... смотрю. И думаю.
Хватит ли его на месяц? На год? На всю жизнь?
Или через какое-то время снова услышу: "Мир, я устал"?
Свекровь звонит каждый день. Говорит, что я унизила её сына. Что заставила его "выслуживаться". Что нормальные жёны так не делают.
Может, нормальные жёны — не делают.
Но я — уже не нормальная жена. Я — женщина, которая годами тянула всё одна и услышала от мужа, что он от неё устал.
Что-то во мне сломалось в тот вечер.
Или — наоборот — починилось.
Вчера Кирилл сказал:
– Знаешь, я не понимал, как это тяжело. Каждый день. Без перерыва.
– Теперь понимаешь?
– Начинаю.
Может, это и есть ответ. Не слова — а понимание. Не извинения — а изменения.
Посмотрим.
Месяц ещё не прошёл. Три недели осталось.
А потом — решу.
Пустить его обратно насовсем? Или...
Девочки, а вы как думаете — правильно я сделала? Или перегнула?