Лето 1940 года стало для Франции не просто военным поражением, а цивилизационным шоком.
Государственная машина рассыпалась на глазах, армия отступала, миллионы беженцев заполнили дороги, города пустели, экономика останавливалась.
Общество переживало то, что современники называли «разрывом социальной ткани»: ощущение, что привычный порядок рухнул раз и навсегда.
В этой обстановке вопрос уже стоял не о победе, а о выживании. Остановить катастрофу любой ценой — такой стала доминирующая логика.
И именно на этом фоне последний глава правительства Третьей республики маршал Филипп Петен 16 июня 1940 года призвал «во имя нации» прекратить войну и начать переговоры о перемирии (по сути — о капитуляции) с Германией. Его слова массы встретили не возмущением или сопротивлением, а скорее облегчением.
Почему французское общество приняло капитуляцию?
Крах был настолько стремительным, что у страны не оказалось психологического времени для сопротивления.
Поражение многими воспринималось не как конец истории, а как очередной проигрыш в череде франко-германских войн.
Многие рассуждали весьма просто: если война проиграна — надо жить дальше, работать, кормить семьи, сохранять страну хотя бы в урезанном виде.
Филипп Петен оказался фигурой, идеально подходящей под этот общественный запрос. Старый маршал — герой Вердена, символ Первой мировой — воспринимался как отец нации, способный успокоить, защитить, «спасти Францию от худшего варианта».
Его приход к власти, демонтаж республиканских институтов и установление фактической диктатуры не вызвали массового народного протеста. Напротив, значительная часть элит и даже обывателей увидели в этом не узурпацию, а необходимую меру в условиях национальной катастрофы.
Позднее Петен будет обвинен в коллаборационизме и получит пожизненное (и то спасибо де Голлю). Но на тот момент именно Шарль де Голль выглядел в глазах общества «британским агентом, бежавшим в Лондон и оттуда что-то заявляющим». Вот буквально так.
Почему режим Виши казался не предательством, а выходом из ситуации?
Режим Виши с самого начала подавался как не капитуляция, а «национальное возрождение».
Французам обещали моральное очищение, восстановление «традиционных ценностей», преодоление «декаданса» Третьей республики.
Более того, Франция формально сохраняла часть территории, правительство, администрацию и — главное — контроль над обширной колониальной империей. Это создавало иллюзию ограниченного суверенитета и надежду на будущий реванш.
В первые месяцы многие искренне верили, что сотрудничество с победителем — временная тактика, способ выиграть время, сохранить людей и ресурсы, избежать полного уничтожения страны. Коллаборация выглядела не как банальная измена, а как прагматичный компромисс.
Почему французы шли служить немцам и Виши.
На этом фоне участие французов в структурах Виши, полиции, администрации, а позже и в немецких формированиях казалось продолжением той же логики: если Германия всё равно победила, то лучше быть рядом с победителем, чем оказаться в числе проигравших (схожая тема имелась у норвежцев и датчан, пошедших в эсэсовские дивизии).
Одни шли из страха, другие — из карьерных соображений, третьи — из идеологической симпатии к антикоммунизму и авторитарному порядку.
Особенно привлекательной для части элит была идея «новой Европы» под германским руководством — континента, очищенного от либеральной демократии, парламентского хаоса и «разложения».
В этом смысле коллаборация не всегда воспринималась как подчинение — иногда как участие в «проекте будущего».
Почему иллюзии рассеялись.
Однако довольно быстро многим французам стало ясно, что Германия не собирается воспринимать Францию как более-менее равноправного партнёра.
Вишистское государство превращалось в обслуживающий придаток Третьего рейха — в экономический склад, трудовой резерв и административный инструмент оккупационной политики.
Усиливались репрессии, экономическая эксплуатация, депортации, давление на общество. Ну а потом немцы оккупировали и ту часть Франции, что ранее «оставили вишистам».
По мере ужесточения оккупационного режима исчезали и иллюзии «спасения через сотрудничество». Всё больше французов начинали осознавать, что Виши — это не защитный щит, а ширма, за которой скрывается фактическая утрата суверенитета.
Именно тогда начинает расти движение Сопротивления — сначала разрозненное и маргинальное, но постепенно превращающееся в массовое явление.
Впрочем, явление это было разнородным идеологически и в немалой степени состояло из «вчерашних вишистов».
Парадокс 1940 года заключается в том, что Франция проиграла войну не только на поле боя — она проиграла её и психологически.
Шок, страх, память о Первой мировой, кризис доверия к республиканским элитам сделали капитуляцию социально приемлемой. Коллаборация стала для очень многих французов продолжением логики выживания, а не идеологическим выбором.
Но по мере того как исчезали надежды на «мягкий мир» и «национальное возрождение», общественные настроения начали меняться. Унижение, эксплуатация и насилие разрушили первоначальное «общественное согласие на сдачу».
PS: разумеется, коллаборационизм осуждаем. Но понимать причины такого поведения необходимо. Тем более что во Франции реально «народ и государство» стали таковыми.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!