Дочь позвонила в четверг вечером. Голос был такой, будто она репетировала.
— Мам, я тут подумала. У Влада на работе корпоратив в субботу. Тема — девяностые. Им нужна вокалистка на три песни. Ты же пела когда-то.
Когда-то — это было слово-пропуск. Когда-то она курила. Когда-то носила короткие юбки. Когда-то выходила на сцену ресторана «Прибой» и пела Пугачёву, пока муж сидел за крайним столиком и смотрел так, будто она — его личное изобретение.
— Я не пою уже лет двадцать.
— Двадцать пять, — поправила дочь. — Я помню. Мне было семь, когда ты последний раз выступала.
Она не стала уточнять, что дочь тогда не присутствовала. Что последний раз был на дне рождения свекрови — без микрофона, под расстроенное пианино, и свекровь потом сказала: «Громковато для квартиры».
Она сказала «я подумаю» — и положила трубку.
В пятницу утром она проснулась с ощущением, что забыла выключить что-то важное. Плита была выключена. Утюг — тоже. Ощущение осталось.
На работе, в перерыве, она зашла в туалет и посмотрела на себя в зеркало. Не для того, чтобы поправить волосы. Просто посмотрела. Как смотрят на документ перед тем, как подписать.
Коллега Зина спросила за обедом:
— Ты чего такая?
— Какая?
— Как будто считаешь что-то в уме.
Она не стала рассказывать. Зина была из тех, кто сразу говорит «давай, давай, ты справишься» — и от этих слов хотелось справляться ещё меньше.
Вечером она достала из антресоли коробку с кассетами. Там же лежала фотография: она у микрофона, в синем платье, с причёской, которую тогда называли «химия». Муж на фото не поместился. Он всегда стоял чуть в стороне — чтобы лучше видеть.
Она попробовала напеть — тихо, одну строчку. Голос оказался на месте. Но место изменилось. Кухня — не сцена. И никто не сидит за крайним столиком.
Муж умер четыре года назад. Она до сих пор иногда говорила «мы», когда речь шла о прошлом.
В субботу утром дочь прислала сообщение: «Ну что? Влад говорит, можно и две песни, если три много».
Она набрала ответ: «Мне кажется, это не совсем…» — и стёрла.
Набрала снова: «В моём возрасте выходить на сцену…» — и тоже стёрла.
Отправила: «Во сколько начало?»
Дочь перезвонила через минуту. Голос был другой — не репетированный.
— Правда согласишься?
— Я спросила, во сколько начало. Это не «да».
— Это почти «да».
Она не поправила.
В два часа дня она стояла перед шкафом и понимала, что ничего подходящего у неё нет. Не в смысле — красивого. В смысле — того, в чём она бы себя узнала.
Синее платье с фотографии она выбросила в девяносто восьмом. Или отдала кому-то. Или оно само исчезло — как исчезают вещи, которым больше некуда.
Она надела чёрные брюки и бордовую блузку. Посмотрела в зеркало. Женщина в зеркале выглядела так, будто собирается на родительское собрание.
Она сняла блузку. Надела серый свитер. Сняла свитер. Снова надела блузку.
Потом села на кровать и просидела так минут десять.
Дочь прислала сообщение: «Влад заедет за тобой в шесть».
Она не ответила.
В половине шестого позвонила дочь.
— Ты готова?
— Я передумала.
Пауза была короткой. Короче, чем она ожидала.
— Ладно, — сказала дочь. — Я так и думала.
Это «я так и думала» — не упрёк. Не разочарование. Просто констатация. И от неё стало хуже, чем если бы дочь начала уговаривать.
— Подожди, — сказала она. — Я не то имела в виду.
— А что ты имела в виду?
Она не знала. Но пауза была уже слишком длинной, чтобы признаться.
— Я буду готова к шести.
Влад приехал без пяти шесть. В машине играло радио. Он не выключил, когда она села. Она подумала: он не знает, о чем со мной говорить. А потом подумала: может, он просто любит это радио.
По дороге он сказал:
— Марин, там всё просто. Микрофон, колонки, три песни — и всё. Никто не будет оценивать.
Она кивнула. Но подумала: а зачем тогда? Если никто не будет оценивать — зачем выходить?
На корпоративе было человек сорок. Половина — моложе её дочери. Они пили коктейли из пластиковых стаканов и смеялись над чем-то своим.
Дочь нашла её у стены, обняла.
— Ты красивая.
Она не ответила. Красивая — не то слово. Не сейчас.
Когда объявили её выход, она встала. Ноги были как чужие — не от страха, а от непривычки. Она не помнила, когда в последний раз шла куда-то, где её ждут.
Первую песню она спела ровно. Технично. Без ошибок.
На второй — забыла слова в середине куплета. Остановилась на полсекунды. Кто-то из зала подсказал — громко, пьяно, весело.
Она подхватила.
После третьей песни похлопали. Не долго, но искренне. Одна девочка — лет двадцать, в блестящем топе — подошла и сказала:
— Вы реально пели в девяностых? Это так круто.
Она не поняла, комплимент это или удивление. Но кивнула.
Дочь подошла, когда она уже собиралась уходить.
— Ты молодец.
— Я забыла слова.
— Все забывают.
Она хотела сказать: дело не в словах. Но не стала. Дочь и так знала. Или не знала — и тогда объяснять было бессмысленно.
Домой она ехала на такси. Влад предлагал подвезти, но она отказалась. Ей хотелось побыть в машине одной. Смотреть в окно. Не разговаривать.
Водитель спросил:
— С праздника?
— Вроде того.
— Весело было?
— Не знаю, — сказала она честно. — Пока не поняла.
Дома она налила себе чай. Не пила — просто держала чашку в руках. Тепло расходилось по ладоням.
Она вспомнила, как дочь сказала «я так и думала» — после того, как она отказалась. Тогда это показалось обидным. Сейчас — просто точным. Дочь знала её лучше, чем она сама. Или думала, что знает. Что, в общем-то, одно и то же.
Телефон мигнул. Сообщение от дочери: «Спасибо, мам. Правда».
Она хотела ответить — но не придумала что. «Пожалуйста» звучало слишком просто. «Мне понравилось» — неправда. «Я рада» — тоже не совсем.
Она оставила телефон на столе и пошла в ванную. В зеркале — та же женщина, что утром. Только теперь она знала что-то, чего утром не знала.
Не что именно. Просто — что-то.
Перед сном она снова достала фотографию с антресоли. Посмотрела на себя — молодую, в синем платье, у микрофона. Муж на фото так и не появился. Его не было в кадре тогда. Его нет нигде теперь.
Она положила фотографию обратно. Не на место — рядом с кассетами, ближе к краю. Чтобы не искать, если вдруг.
В воскресенье утром она проснулась и не сразу вспомнила, почему в горле странное ощущение. Потом вспомнила — пела. Три песни. Сорок человек. Девочка в блестящем топе.
Это было вчера. Но уже казалось — очень давно.
Она встала, сделала кофе, села к окну. Воскресенье было тихим — как все воскресенья последних лет.
Но что-то сдвинулось. Она пока не знала — куда.
Дочь позвонила ближе к обеду.
— Тебя там все хвалят. В рабочем чате. Пишут: «Мама Влада — огонь».
— Мама Влада, — повторила она.
— Ну, они же не знают, как тебя зовут.
Она не стала уточнять, что это не то, что её задело.
Вечером она снова открыла шкаф. Посмотрела на бордовую блузку, в которой вчера пела. Потом — на вещи, которые не надевала годами. Они висели там как свидетели чего-то, что было и прошло.
Она закрыла шкаф.
Телефон мигнул снова. На этот раз — незнакомый номер. Сообщение: «Здравствуйте, это Аня с корпоратива. Влад дал ваш номер. У нас в марте юбилей компании. Может, ещё споёте?»
Она прочитала дважды. Потом положила телефон экраном вниз.
Ответить можно было завтра. Или послезавтра. Или никогда.
Но она уже знала, что ответит. Пока не знала — что именно.