Квартирант

- Здравствуйте! - на пороге стоял незнакомец. - А ведь это мой дом.

Зоя опустила сковородник, которым было замахнулась. Она жила здесь недавно, дом на отшибе, мало ли что. Только и вымолвила:

- Здрасте, я Настя.

Самозванец спохватился, сдёрнул шапку — под ней клубились давно не чёсаные сиво-седые лохмы.

- Извините, не представился. Геннадий.

- Никакая я не Настя, а как меня зовут, тебя не касается. Иди, иди себе, христовенький, куда шёл.

Зоя потянула на себя дверь, но самозванец в последний момент исхитрился, просунул в щель грязную плоскую книжицу. Книжица оказалась паспортом.

- Загребинский район, село Загребино, улица Подлесная, дом 13, — прочитала она собственный адрес на замызганной странице.

С самого начала сердце подсказывало Зое: что-то неладно с этим домом, ещё и под номером 13. Купила дёшево, но этому имелось объяснение: в шиферной крыше зиял внушительный обугленный провал. Весной упал обломок дрона, от пожара спас полуметровый земляной накат на чердаке. А ведь будь какой-нибудь отделочный китайский суперпластик — вспыхнула бы изба как спичка.

- Так у вас дроны летают, - с намёком протянула Зоя: мол, по такому делу полагается скидочка.

- А где они нынче не летают. Считай, это теперь ваш оберег, мина второй раз в одну воронку не падает, - довольный хозяин засовывал деньги за пазуху. Прямо весь сиял — Зое бы тогда насторожиться. Но она уже с головой погрузилась в будущие расчёты: во сколько обойдётся крыша, общий ремонт, какие закупать материалы, где искать бригаду и прочее.

Это были сладкие хлопоты: Зоя давно мечтала о домике в деревне. Когда впервые сюда ехала, за мостиком, разделяющим районы, прочитала на указателе: «Загребинский рай...» Остальная часть таблички была погнута.

- У молодёжи руки чешутся, - соседка по автобусу кивнула на покалеченную железяку. - Маются, силушку окаянную некуда девать.

- У вас тут и правда рай? - пошутила Зоя.

- У нас-то? Раньше, пожалуй, что и был. Уходили, дверь прутиком подпирали. Я молоко на столбике для дачников оставляла. Заберут, взамен пустую банку оставят, под ней денежка. А как-то выхожу: денежки нет и банка вдребезги. Ладно деньги, банку-то зачем разбивать? Нынче инвентарь: лопаты, и тяпки запираем. Так что кончился рай в Загребино.

Суровость и неудобства сельской жизни Зою не пугали. Наоборот, испытала лёгкое разочарование, когда узнала, что в избу проведены газ и вода (хотя против тёплого туалета не возражала). В мечтах она подбрасывала в печь поленья и её лицо озаряли рубиновые всполохи огня. Всовывала ноги в обрезки галош или валенок, и бежала к колодцу в росяной траве или в розово-голубых сугробах.

Крутилось чёрное бревно, разматывалась тяжкая скрипучая цепь, далеко внизу в хрустальный дрожащий квадратик со звоном плюхалось ведро… Козочка в хлеву мекала, курочки пели песни, омлетик на завтрак посыпан огородной зеленью…

Это же такое лекарство для нервов, такое расслабление, что господи боже мой! В городе за сеансы релаксации бешеные деньги дерут, специальные кабинеты психической разгрузки устраивают.

***

И вот идиллия рухнула. Всё это время некто Геннадий издали коварно, тихо наблюдал, как Зоя мечется электровеником, добывает, лается с работягами, делает из развалюхи конфетку. Выжидал, подлюга. И вот когда Зоя повесила ходики с кукушкой и этим поставила точку, выдохнула, с удовлетворением окинула взглядом результаты своего труда, и прошлась босиком по свежему ламинату, и села пить чай у беленького пластикового окна — тут-то и вырос на пороге со своей замусоленной книжицей.

Если бы явился только в виде обременения, как прописанное лицо — можно бы аннулировать прописку и пинком под зад - летите голуби, летите. Так нет же, вслед за паспортом из кармана на свет божий явилась ещё более засаленная, протёртая на сгибах бумажка о приватизации: законное право на вторую долю дома!

Кто виноват? Раззвездяйское государство, у которого в таких случаях всегда лапки. А народ за его, хе-хе, ошибочки расплачивайся. Зоя, сколько по жизни ни сталкивалась с чиновниками, убеждалась, что их племя не сильно отличалось от бандитского. Ничего не производили - раз, отжимали и распределяли - два, хлопотали в пользу собственного кошелька - три. Так, оставляли на жертве чуток жирка, чтобы было чему прилипнуть к загребущим ручонкам в следующий раз. Хотелось взметнуть руки к небу и возопить: «Вы когда уже, кровопийцы, насосётесь и отвалитесь? Когда оставите людей в покое, дадите жить по-человечески?! Просто жить - и всё?»

Искать правду у законников Зое было бесполезно. Железобетонный суд в таких случаях вдруг становился необъяснимо слезлив и жалостлив к таким вот как Геннадий, к опустившимся, бесполезным личностям. К отбросам общества. К балласту.

Зоя недавно сама, можно сказать, стала балластом: вышла на пенсию. Но какой же она балласт? Сорок безупречных лет пусть и на небольших, но на руководящих. Не хватало на домик в деревне - не погнушалась, взяла тряпку и пошла мыть полы в магазин. И сейчас до последнего на четвереньках будет ползать на своём куске земли, лишь бы подальше от государства.

У Зои и так-то был замкнутый, своевольный характер, а с годами закостенел, приобрёл черты нелюдимости. Ну и пускай. Хоть с возрастом она может позволить себе роскошь быть самой собой? Считаете её поведение гордячеством, чёрствостью, старческим хамством? Да хоть горшком обзывайте, только в печку не ставьте.

Жить без оглядки на чужое мнение, не улыбаться приятно направо и налево, не скакать активисткой в кружке художественной самодеятельности, не притворяться красивой: не носить лифчик, не красить волосы, не выщипывать брови... Никого не утруждать, никому не угождать, никого не осуждать — девиз её жизни. Она вас не трогает — и вы её не трогайте.

***

Риэлтор не сказал ничего обнадёживающего. Пообещал, что со временем, частями выбьет с хозяина деньги за сокрытие брата-собственника, за кота в мешке. Всё утрясётся и устаканится, Зоя. Главное, Зоя, не нервничай и философски смотри на вещи. Вот ты на маркетплейсах берёшь вещь — а она с дефектом. И здесь то же самое.

Наконец, подходящее определение для проходимца найдено: человеческий дефект. Хромоногая погрешность. Ходячее недоразумение.

...Кукушка прокуковала девять, по телевизору началась программа «Время». Зоя её не смотрела, терпеть не могла, но тут нарочно сделала громче.

- Переспать бы где, хозяюшка, - напомнил о себе проходимец. Всё это время он сидел сгорбившись у двери, покашливал, тискал шапку.

- А где место найдешь, там тебе и конура! - крикнула из горницы Зоя и прибавила звук телевизора.

Среди ночи поняла, что не уснёт. Вскочила, в сердцах сорвала с гвоздя старую телогрейку, запуляла за печь. Вот тебе матрас, вместо подушки шапка, а укрывайся чем хошь. Сладких тебе снов, постель стекловатой. Утром первым делом протянула в закутке бельевую верёвку с занавеской — чтобы глаза не видели. Швыряла на кухне горшки и кастрюли - сердце кипело.

***

И стали они жить да поживать. Квартирант — для неё он именно что квартирант, постоялец (а бумажкой евонной пускай подотрётся) — вёл себя тише воды. Свёл своё присутствие до минимума, лишний раз на глаза не попадался. Что-то у себя копошился, ел из кулачка всухомятку. Потом освоился, протоптал дорожку в магазин, продавщица Фиска его жалела, привечала. При встречах пытала Зою: "Говорят, ты суженого-ряженого нашла". Ага. Суженый-ряженый, судьбой нагаженный.

К газовой плите Зоя квартиранта не подпускала (ещё чего!), варил на плитке суп с дошираком и колбасой. Привёз из города раскладушку и два постельных комплекта. Чистил снег, которого нынче насыпало — верхушек заборов не видно.

Взял опеку над птичками. Пичужки зябли, попискивали, скакали в поисках пропитания. Их караулили осоловевшие, борзые соседские коты. И ведь не столько убивали, сколько мучили, играли, ради забавы терзали малышей. Будь у птах человечий язык, возопили бы: «Чего вам ещё не хватает, зажратым? Дайте жить: летом вить гнёзда, деток кормить, зимой с голода и холода не пропасть! Просто жить дайте, кровопивцы!»

Квартирант гнал и трепал котов за уши. Вырезал из пластиковых бутылок кормушки, насыпал крупу, вешал на берёзах во дворе. Слезая, каждый раз сообщал: «Вот ещё за птичек один грех с меня спишется».

- Угольками на том свете тебе спишется, - Зоя не лезла за словом в карман. Бесил её квартирант, псих брал, прямо бы взяла и треснула сковородником по сивой башке. - Чёрт хромой, свалился на мою голову, про грехи вспомнил.

***

Был, был у Генки давний грех — не прочь был опрокинуть рюмочку скрепы. До того доопрокидывался, что потерял семью и работу. А так-то безотказный был работник, руки росли из положенного места. Почему-то именно на таких водка, как ласковая баба, глаз положит, облюбует, прильнёт - не отдерёшь.

Дошёл до того, что начал промышлять по огородным домикам. Хотя чем там нынче поживиться: дырявой лейкой? Ржавым ведром? Брёл, значит, гонимый жаждой и азартом охотника, по садовому обществу.

Приметил покосившуюся избушку, на крыше будто взбит холм пышнейшего голубого холлофайбера — Берендеево царство! Да только какое дело Генке до красот, он не Шишкин какой-нибудь, у него трубы горят и в горле будто наждаком скребут. Сорвал с оконца кусок фанеры — смешные люди, ещё бы картоном забили! С трудом пролез в сухую полутьму, только начал зыркать по сторонам — над головой ухнуло и осело грузной тушей. И тишина. И темнота, холод, тяжесть со всех сторон сразу — ни рукой, ни ногой. И нечеловеческая боль. Всё вперемешку: доски, гвозди, снег в глазах, в носу, во рту. Генка застонал.

Говорят, дом никогда не обвалится, если в нём находится живой человек. Да ведь если этот человек — хозяин, а не вор! Пролежал он в снежной могиле десять часов — и это было чудо. Второе чудо, что неподалёку чистила теплицу старушка.

Она Генку не видела, а просто хотела по-соседски обрадовать хозяина: мол, у тебя крыша обвалилась. Телефон не ловил, и она черепашкой поползла к домику сторожа. У соседа в городе были гости, и он сказал: «А и фиг ли с ней, с крышей».

И приехал бы весной, и раскопал киндер-сюрприз в виде хорошо сохранившегося, скрюченного трупика. Но Генкин ангел определённо трепыхался и паниковал где-то поблизости. Случилось третье чудо: гости услышали про огород и потребовали продолжения банкета на природе. А пока жарились шашлыки, в охотку взялись за лопаты — и откопали белого как лунь Генку. У которого в больнице только ногу и отрезали, хирург сказал: «Везунчик, легко отделался».

Генка заживо пробыл на том свете десять часов и мог в богатых подробностях рассказать, что человек при этом чувствует. Но рассказывать не хотелось, и пить не хотелось. Ледяная водка ассоциировалась со жгучим, царапающим, набившимся в рот снегом. А тёплое пойло в глотку не лезла.

***

Чем больше Генка узнавал людей, тем больше ему нравились собаки. Его вообще тянуло к живности. Обитал он в тёплом вагончике на стройке, которую сторожил за крышу над головой. Это ночью, а днём занимался передержкой потерявшихся домашних питомцев. Это он так считал, что передержка, а хозяева кричали: воровство! «У нас пёсик с поводка сорвался, тут же пропал». «Кошка через форточку вылезла — и нету её!»

Да Генка, если хотите, спасал их от верной гибели под колёсами, от голода и холода, от стресса и жестоких мальчишек! Ведь эти декоративные, игрушечные домашние кошки и собаки — скотина избалованная, доверчивая, мозгов с фасолинку.

Он их легко приманивал: «Кыс-кыс, фьють-фьють», уносил за пазухой и внимательно изучал объявления в газетах и на столбах: «Пропал Джек. Нашедшего щедро отблагодарим», «Потерялась Муся, любое вознаграждение...»

Бизнес процветал до тех пор, пока один скаредный кошковладелец не захотел платить за беглянку и обвинил Генку в хищении. И даже сделал соответствующий вывод с занесением в табло, так что Генка некоторое время ходил и освещал пространство фонарём под глазом. Что ещё раз доказывает истину: ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

Пенсию за третью группу инвалидности платили копеечную, а кушать хотелось. Оказывается, вести трезвый образ жизни было намного дороже, чем пить водку. Бог любит пьяниц. Всегда деньги откуда-то находились: входили в положение друзья, добрые люди, брали в компанию третьим, просто угощали от широты души. А попроси угостить хлебом — посмотрят как на дурака.

Пришлось пробовать себя на более опасном, членовредительском поприще. Генка выбирал торговые центры побогаче - и неудачно падал на свежевымытых мраморных полах — там, где раззявы уборщицы забывали выставлять жёлтые предупреждающие треугольники. Падал аккуратно, в крайнем случае вывих или ушиб. Фиолетовый кровоподтёк можно было нарисовать заранее. Всё лучше, чем на дороге кидаться под машины.

Однажды в супермаркете по-настоящему поскользнулся на мокрой лестнице, кубарем загремел и получил открытый перелом кисти.

Но пострадал не напрасно: и с супермаркета слупил щедрые отступные, и в больнице месяц провалялся на чистых простынях и казённой пище.

- Ах ты гад! - охнула Зоя. - То-то, смотрю, твоя физия мне знакома. Вот по чьей милости меня премии на целый год лишили. Ведь это я тогда мыла полы.

***

Пока Генка лежал в больнице, к нему приходил социальный юрист «для бедных»: помогал составить претензии и иски к магазину. Он-то и копнул, разворошил Генкино житьё-бытьё: как получилось, что остался без крыши над головой, имеются ли родственники?

Был, был родительский дом в дальнем Загребинском районе. По слухам, родной брательник, приспособил тот дом под дачу. Генка не претендовал, согласен был на скромную часть наследства в денежном эквиваленте.

С юристом написали брату, ответ пришёл быстро. В письме ни полсловечка, только вложена бумажка о приватизации второй доли на Генкино имя. Он-то думал, что документ давно утерян, а вместе с ним и права. Ну что же: твоя половина, приезжай и живи. Генка и раскатал губу, приехал, а там как чёрт из табакерки выскочила бешеная баба со сковородником.

***

На Крещенье ударили необычные для этих мест лютые морозы — как говорили в Загребино, хоть на нос колпачок натягивай. И, один к одному, в районе пропало электричество: на этот раз обломки упали на трансформаторную подстанцию. Даже старушки бойко оперировали модными словечками «блэкаут» и «шатдаун». Село сидело при свечах - вот так из двадцать первого века людей вышвырнуло на сто лет назад. Лишь в некоторых оконцах по вечерам синели квадратики телевизоров: дальновидные хозяева, у которых были генераторы, смотрели программу «Время», где всё было хорошо.

Окажись Зоя одна, пришлось бы туго: газа нет, воды нет, ещё немного — и трубы бы полопались. Постоялец — вроде пустой, никчёмный человек - а тут откуда взялось. Слил воду, переложил дымоход в давно умершей печке — хоть с дымком, а топилась.

Скважина была, но что от неё толку без электронасоса? На родник за шесть километров с санками-волокушами и флягой не находишься. Так он в сарае раскопал какие-то железяки, шланги — набросал чертёж и смастерил помпу. С двух сторон начали подпрыгивать и давить на ручки — и пошла водичка, пошла родимая: сначала коричневая с комками, потом мутная, а потом и прозрачная! Так к ним пол-Загребина с вёдрами в очереди выстроились, хвалили Генкины золотые руки, а громче всех разливалась Фиска-продавщица. Взвизгивала, поводила плечом.

***

Валежник тоже сам себя не принесёт. Вместе впрягались в санки, проваливаясь в сугробах, бродили по лесу, раскапывали упавшие дерева.

Постоялец косился на разрумяненную Зою с пушистыми от инея, выбившимися из-под платка волосами. В такт взмахам топора приговаривал:

- Эх, жисть кубекова, обнять бы, да некого!

- Я те обниму, - обещала Зоя. - Я тебе так обниму, что бока будут год чесаться.

Но это она так говорила, для порядка: мужикам ведь только волю дай. Их нужно в чёрном теле держать, а то много о себе понимать будут.

Фиска изнывала, ложилась пышной грудью на прилавок: «Ак вы как спите: рядышком али поврозь?» Много будешь знать — худо будешь спать.

А пока что самой Зое сон четвёртую неделю не шёл. Среди ночи кралась на кухню, вынимала из печурки спрятанные деньги. Подсвечивая телефоном, снова и снова пересчитывала. Там была ровно половина суммы, в которую Зое обошёлся домик. Она не ожидала, что брат так быстро раскошелится. Думала, начнёт вертеть хвостом, оттягивать, юлить. Сначала с раздражением думала, потом с опаской, а потом — сама себе не признавалась — с надеждой, что, может, растянется дело на года? А тут хоп - и перевод, будь он неладен!

А хорошо иметь живую душу рядом. Когда покалякать, когда помолчать, а когда и шумнуть чтобы было на кого. Ну, уйдёт постоялец к той же Фиске, мужиков в Загребино ещё с той, народной и священной войны был острый дефицит. А нынче и вовсе: кого мобилизовали, кто эмигрировал в Москву, кто устал ждать мира и сбежал подальше от дронов. А у Фиски широкие гостеприимные ворота всегда нараспашку— и не только уличные, а и те, что, прости господи, под юбкой.

Уйдёт Геннадий - и будто четвёртой стены лишится изба. Которую, между прочим, он запланировал весной утеплить и обшить сайдингом.

***

- Эсэмэску от брательника получил, - сообщил Генка за завтраком. - Спрашивает, получил ли деньги. Пишет, давно уже выслал, месяц назад.

Зоя положила ложку, молча встала и ушла на кухню. Вернулась с перетянутой резинкой пачечкой, положила за его тарелкой - тихо и очень осторожно положила. Генка вытер руки о полотенце и пересчитал. Нахмурившись, сказал:

- Тут не только на сайдинг, тут на пару заанненских козочек хватит. В соседней деревне присмотрел: удойные и молоко не вонючее. И на машину «Ниву» останется.

- Добавку положить? - спросила Зоя.

И оба стали есть кашу дальше, стуча ложками.