Я перестала готовить не в один день.
Это не было решением.
Это было угасанием.
Сначала — мелочи.
— Суховато.
— Ты опять передержала.
— Ну, есть можно.
Он говорил это между делом, не отрываясь от телефона. Даже не глядя на меня. Как будто комментировал погоду за окном.
Я улыбалась.
— В следующий раз будет лучше.
Я правда старалась.
Я приходила с работы, снимала куртку, ставила сумку в коридоре и сразу шла на кухню. Даже не садилась. Как будто если присяду — не встану.
Резала. Жарила. Пробовала. Переделывала.
Мне важно было, чтобы он ел молча.
Чтобы не было этого взгляда — оценивающего, ленивого, немного усталого от меня.
— Ты что, соли не чувствуешь? — спросил он однажды.
— Чувствую, — ответила я.
— Тогда почему так?
Я не нашлась, что сказать. Потому что дело было не в соли.
Потом начались сравнения. Осторожные, как будто невинные.
— Мама раньше делала по-другому.
— У Светки котлеты сочнее.
— Ты, наверное, просто не любишь готовить.
Я любила.
Раньше.
Когда-то я могла прийти домой и радоваться, что он скоро вернётся. Что я накрою стол. Что мы сядем, будем есть, говорить, смеяться. Тогда еда была про нас. Про тепло.
Теперь она была про проверку.
Я ловила себя на том, что готовлю, затаив дыхание. Жду его первой вилки. Первого взгляда. Первого слова.
Как школьница у доски.
— Нормально, — сказал он как-то. — Но без восторга.
Эта фраза застряла во мне.
«Без восторга».
Как будто я обязана была вызывать восторг. Каждый вечер. После восьми часов работы. После дороги. После усталости, которую никто не отменял.
— Ты сегодня какая-то злая, — заметил он.
— Я устала.
— От чего? Ты же дома сидишь.
Я сидела.
Да.
С ноутбуком. С цифрами. С письмами. С чужими требованиями.
Но в его голове это не считалось.
В тот вечер я переварила суп.
Он попробовал и поморщился.
— Есть невозможно.
Я извинилась. Даже не подумав. Слова вылетели автоматически, как рефлекс.
И именно в этот момент я почувствовала странную пустоту. Будто что-то внутри опустело и больше не наполняется.
На следующий день я всё равно готовила.
Потому что «так надо».
Потому что «я же жена».
Но руки были тяжёлыми.
Мысли — вязкими.
А внутри жило одно: я больше не хочу.
Я стояла у плиты и думала не о рецепте. Я думала, как бы быстрее закончить. Как бы не услышать. Как бы не оправдываться.
— Ты вообще пробуешь, что готовишь? — бросил он, не глядя.
Я пробовала.
Каждый день.
И еду.
И себя.
Вечером, когда он уснул, я сидела на кухне в темноте. Не включала свет. Слушала, как гудит холодильник.
И вдруг поймала себя на мысли: если завтра я не приготовлю — мир не рухнет.
Эта мысль была пугающе спокойной.
***
На следующий день я действительно не приготовила.
Не потому что хотела что-то доказать.
Просто не смогла встать к плите.
Я сделала себе чай. Села у окна. Съела яблоко. И впервые за долгое время не чувствовала вины. Было странно тихо внутри.
Он пришёл, как обычно, ближе к восьми. Прошёл на кухню, открыл кастрюлю, заглянул в сковороду. Открыл холодильник. Закрыл.
— А ужин? — спросил он.
— Я не готовила, — ответила я.
Он посмотрел на меня внимательно. Как будто пытался понять, это шутка или сбой системы.
— Почему?
Я пожала плечами.
— Не захотелось.
— Ты обиделась? — в голосе появилось раздражение. — Из-за вчерашнего?
— Нет, — сказала я. — Просто устала.
Он усмехнулся.
— От чего ты устала, скажи честно?
И вот тут что-то во мне окончательно оборвалось.
— От того, что мне всё время мало, — ответила я. — От того, что я стараюсь, а этого никто не видит.
Он махнул рукой.
— Началось. Я просто сказал, что невкусно. Что теперь, трагедию из этого делать?
Он заказал доставку. Громко. Демонстративно. Поставил пакет на стол.
— Вот. Нормальная еда. А не эксперименты.
Я смотрела, как он ест. С аппетитом. Без комментариев. И понимала, что ему вообще не важно, кто готовит. Ему важно, чтобы было удобно. Чтобы не напрягаться. Чтобы не благодарить.
На следующий день я снова не готовила.
И через день тоже.
Он сначала злился. Потом начал язвить. Потом просто перестал спрашивать. Мы жили рядом, но как будто в разных квартирах. Я ела, когда хотела. Он — когда заказывал.
Иногда он бросал фразы:
— Раньше хоть уют был.
— Женщина без кухни — это странно.
— Ты меня просто разлюбила.
Я не отвечала. Потому что он был прав только в одном.
Я действительно перестала любить.
Не его.
Себя рядом с ним.
Однажды он сказал:
— Знаешь, нормальные жёны так себя не ведут.
Я посмотрела на него и вдруг поняла, что больше не хочу быть «нормальной». Потому что под этим словом всегда подразумевалось: терпеть, молчать, стараться, извиняться.
— А нормальные мужья как себя ведут? — спросила я.
Он не нашёлся, что ответить.
Мы прожили так ещё несколько месяцев. Без криков. Без скандалов. Тихо. Холодно. Как соседи, которые случайно оказались под одной крышей.
Я стала замечать, что мне легче дышать, когда его нет дома. Что я не вздрагиваю от звука ключей. Что кухня перестала быть местом напряжения.
Я готовила иногда. Для себя. Простые вещи. И они были вкусными. Потому что я не ждала оценки.
Когда я сказала, что ухожу, он удивился.
— Из-за еды? — спросил он. — Ты серьёзно?
Я покачала головой.
— Не из-за еды. Из-за того, что я всё время была плохой. И начала в это верить.
Он сказал, что я драматизирую. Что все так живут. Что я просто капризная.
Я ушла.
Потом я слышала, как он рассказывал знакомым:
— Представляешь, она перестала готовить. Совсем. Обленилась. Ну и я не стал держать.
Пусть так.
Иногда легче, чтобы тебя считали ленивой, чем объяснять, как это — каждый день стараться и быть недостаточной.
Я до сих пор готовлю.
Не каждый день.
Не с подвигом.
Не ради чьего-то одобрения.
Просто потому что хочу.
И каждый раз, когда я пробую еду и мне вкусно, я понимаю одну простую вещь:
я устала быть сильной, старающейся и виноватой за двоих.
А любовь не должна оставлять после себя пустоту.