Игорь ворвался на кухню не как муж, вернувшийся домой, а как ураган, несущий разрушение. От него пахло холодным ветром и чем-то едким, перегаром, который он, видимо, пытался загрызть семечками, — верный признак того, что он уже успел «поправить здоровье» где-то в подворотне.
— Жена, ты попутала?! — его голос, хриплый и сорванный, ударил Ингу по слуху, резче, чем хлопок двери. — Почему твоя карта не работает, а? Я хотел отдать твою зарплату мамочке на покупки!
Инга медленно, с непривычным для себя спокойствием, отставила деревянную ложку, оставив гречку томиться под крышкой. Она обернулась и увидела его лицо, налитое густой, багровой кровью, глаза, сверкавшие мокрым, недобрым блеском ярости. В его руке, сжатой в белой костяшке, болталась ее розовая банковская карта, и он размахивал ею, словно это был не кусок пластика, а улика, пойманная с поличным.
— Какую зарплату? — тихо, почти бесстрастно переспросила Инга, вытирая уже сухие руки о кухонное полотенце с вышитым петухом.
— Ту, которую ты вчера получила! — он плюхнул карту на стол. — Мама просила купить продуктов на неделю, а твоя карта… она заблокированная!
Инга кивнула, будто он только что сообщил ей, что на улице идет дождь. Небольшой, но очень твердый кивок.
— Верно. Я сняла все деньги заранее.
Игорь замер посреди кухни, его разгоряченный мозг с трудом переваривал эти простые слова. Потом его черты поползли, исказились в еще более уродливой гримасе.
— Как это… заранее? — он просипел. — Без моего ведома? Я хотел мамочке на покупки отдать, а ты… ты всё испортила!
И он принялся метаться по небольшому пространству, от плиты к холодильнику, от холодильника к столу, размахивая руками, словно отбивался от роя невидимых, но докучливых насекомых. Инга наблюдала за этим жалким представлением с нарастающим, леденящим душу удивлением. За восемь лет брака было всякое: он и брал с ее карты без спроса, и «одалживал» на неотложные дела, которые потом оказывались бутылкой коньяка или проигрышем в покер. Но чтобы она осмелилась поставить заслон… С этим он сталкивался впервые.
— Игорь, остановись, — голос Инги прозвучал тихо, но с такой стальной ноткой, что он вздрогнул и замер. Она нахмурилась, склонив голову набок, как орнитолог, изучающий редкую, но не очень приятную птицу. — Объясни мне, почему ты считаешь, что моя зарплата должна идти твоей матери?
— Потому что мы семья! — выкрикнул он, но уже без прежней мощи, больше по инерции. — А семья помогает друг другу! Особенно пожилым родителям!
Инга медленно присела на стул, не спуская с мужа внимательного, изучающего взгляда. Елена Сергеевна. Его мамочка. Далеко не беспомощная старушка, а крепкая, бойкая женщина шестидесяти двух лет, получавшая приличную пенсию, владевшая однушкой в центре и шестью сотками с яблонями, но при этом с завидной регулярностью выставлявшая сыну и невестке финансовые счета то на продукты, то на мифические лекарства.
— Пожилым? — переспросила Инга, и в ее голосе впервые прозвучала легкая, язвительная усмешка. — Елена Сергеевна на два года младше моей мамы, которая до сих пор работает на двух работах и ни копейки у меня не просит.
— Не смей сравнивать! — взвизгнул он. — Мама всю жизнь работала, одна меня поднимала после развода! Теперь она заслужила отдых!
В голове у Инги всплыл недавний разговор с коллегой, та жаловалась на свекровь-паразитку. Тогда Инга искренне не понимала, как можно позволять садиться себе на шею. Теперь она смотрела на эту ситуацию изнутри, и картина была уже не такой радужной.
— Игорь, сядь, — попросила она, указывая пальцем на стул, напротив. — Поговорим спокойно.
— О чём тут говорить? — он снова заволновался, забегал глазами. — Верни деньги на карту! Немедленно!
— Не верну, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, ответила Инга. — И впервые говорю тебе это открыто: я больше не собираюсь содержать твою мать. Пусть тратит то, что есть у неё самой.
Игорь остановился как вкопанный. Его рот, влажный и некрасивый, приоткрылся, глаза округлились от неподдельного, почти комического изумления. Да, за все восемь лет она ни разу не позволяла себе таких прямых, откровенных заявлений.
— Ты… Ты что сказала? — прохрипел он, и в его хрипе слышалось неподдельное потрясение.
— То, что думаю уже давно, — парировала Инга, поднимаясь и подходя к окну, чтобы не видеть его искаженного лица. За стеклом осенние листья, рыжие и багровые, кружились в пронзительном сентябрьском ветре, словно предвещая скорые холода. Впереди зима, долгая и дорогая, нужно думать о теплых вещах, о коммуналке, которая взлетит до небес. — Твоя мать — вполне обеспеченная женщина. Пенсия, квартира, дача. Но при этом каждую неделю — деньги то на еду, то на таблетки, то на ремонт крана, который никогда не ломается. А мы сами живем от получки до получки, не можем ни на копейку отложить.
— Эгоистка! — взорвался он, найдя наконец подходящее, как ему казалось, слово. — Бессердечная эгоистка! Как ты можешь такое говорить о пожилой женщине?
— О женщине, которая за восемь лет ни разу не поинтересовалась, как у меня дела, не спросила, не тяжело ли мне, не нужна ли помощь, — парировала Инга, глядя в окно на улетающие листья. — О женщине, которая требует у нас деньги на продукты, а потом хвастается подругам в телефон, как удачно купила новую норковую шубу.
— Врёшь! — крикнул Игорь, но в его крике уже слышалась неуверенность.
— Не вру. Твоя мать сама мне это рассказывала. В прошлом месяце, когда мы «давали» ей на ремонт того самого крана.
Игорь замолчал. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением гречки на плите и яростным стуком крови в висках у Инги. Он молчал, и по этому молчанию она поняла — он всё прекрасно помнит.
Это молчание, тяжелое и густое, как смог, повисло между ними, и Инга вдруг отчетливо поняла — он знал. Он всегда знал. Он просто предпочитал не замечать, закрывать глаза, потому что так было удобнее, спокойнее, потому что проще было требовать с нее, чем конфликтовать с матерью. И это осознание обожгло ее изнутри куда сильнее, чем его пьяный крик.
— Елена Сергеевна тратит наши, вернее, мои деньги на свои прихоти, а нам с тобой втирает, что нуждается в помощи, — заговорила Инга, и ее голос, тихий и ровный, резал воздух острее крика. — Это чистой воды манипуляция, Игорь. И ты в этом участвуешь.
— Не смей так говорить о моей матери! — рявкнул он, словно затравленный зверь, и его рука резко, почти маниакально, рванулась к телефону, лежавшему на столе. — Сейчас я ей позвоню, и ты всё ей скажешь сама! Извинишься!
Инга медленно обернулась, прислонившись спиной к подоконнику, и наблюдала, как его пальцы, дрожащие от бессильной злости, тыкаются в экран, набирая тот самый, заученный наизусть номер. Она не стала его останавливать. Пусть. Пусть этот фасад лжи треснет окончательно.
— Алло, мам! — заговорил Игорь, с вызовом тыкая кнопку громкой связи, чтобы Инга слышала каждое слово. — Представляешь, Инга… Инга все деньги сняла! Всю зарплату! Сняла и прячет от нас, представляешь, какая зараза?
Голос Елены Сергеевны бодро прозвучал из динамика, резкий и сразу недовольный:
— Что значит «сняла»? Какие такие деньги?
— Зарплату свою! Я хотел тебе отдать на продукты, а карта не работает!
Тон свекрови мгновенно изменился, стал медовым, сладким и ядовитым одновременно:
— Игорёк, дорогой мой… А это что же Инга себе позволяет? Мы же с тобой договаривались, что она будет помогать семье, пока у нее такая хорошая работа.
Инга, не в силах больше оставаться в стороне, сделала несколько шагов вперед, чтобы ее голос прозвучал четко и ясно.
— Какие договорённости, Елена Сергеевна? — спросила она, глядя на телефон. — Когда и с кем? Моего мнения, кажется, никто никогда и не спрашивал.
— Мам, я не знаю, что на нее нашло, — заныл Игорь, переходя на привычные ему рельсы жалобы. — Она говорит, что больше не будет тебе помогать. Вообще.
— Ах, вот как! — голос Елены Сергеевны стал холодным и острым, как ледяная сосулька. — Значит, решила характер показать? Ну ничего, сынок, я сама к вам приеду. Сейчас же. Посмотрим, какая она храбрая, когда будет свою наглость матери в глаза показывать.
— Приезжай, мам! — обрадовался Игорь, бросая на Ингу торжествующий взгляд. — Может, ты ей объяснишь, как нужно относиться к старшим?
Инга выпрямилась во весь свой невысокий рост, чувствуя, как по спине бегут мурашки от предстоящей битвы. Групповое давление. Вот их главное оружие. Сейчас примчится свекровь, и они вдвоем, как два бульдога, начнут травить ее, заставляя сдаться.
— Елена Сергеевна! — громко и четко сказала Инга, наклоняясь к телефону. — Приезжайте. Обязательно. Я считаю, нам давно уже нужно поговорить начистоту.
В трубке повисла короткая, ошеломленная тишина. Свекровь явно не ожидала такого прямого вызова.
— Вот именно, Инга, — процедила она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Поговорим.
Игорь отключил связь и уставился на жену. В его глазах плескалась странная смесь — растерянность щенка, которого отругали, и злость взрослого мужчины, чей авторитет пошатнулся.
— Зачем ты её вызвала? — прошипел он, сжимая телефон так, что тот затрещал по швам.
— А зачем ты побежал жаловаться мамочке на свою же жену, как мальчишка? — спокойно парировала Инга. — Думал, я испугаюсь? Думал, услышав ее грозный голос, сразу побегу возвращать деньги?
— Мама права! — выдохнул он. — Ты стала какая-то… наглая.
Инга, ничего не ответив, развернулась и прошла в спальню. Она достала с верхней полки шкафа небольшую, но прочную кожаную сумку-портфель, ту самую, что брала на важные собеседования. Медленно, методично она стала складывать внутрь документы: свой паспорт, темно-синюю трудовую книжку, все банковские карты, включая ту самую, «заблокированную», и потрепанную сберегательную книжку, о существовании которой Игорь даже не подозревал.
— Что ты делаешь? — Игорь заглянул в комнату, и в его голосе прозвучала уже не злость, а неподдельное недоумение, граничащее с тревогой.
— Готовлюсь к разговору с твоей матерью, — откликнулась Инга, аккуратно убирая папку с документами в сумку и застегивая молнию. — Хочу, чтобы все самые важные бумаги были у меня под рукой. На всякий случай.
— Для чего? — его вопрос прозвучал глупо и беспомощно.
— Увидишь, — коротко бросила она и, перекинув сумку через плечо, вернулась на кухню.
Она подошла к раковине и снова принялась мыть посуду, будто в этом рутинном действии был скрыт некий сакральный смысл. Руки двигались автоматически, споласкивая тарелку за тарелкой, а мысли в это время лихорадочно рисовали картину предстоящего разговора. За восемь лет брака накопилось столько обид, столько недосказанного и проглоченного, что хватило бы на целый роман под названием «Как меня заставили быть удобной».
Елена Сергеевна, как и следовало ожидать, не заставила себя долго ждать. Ровно через полчаса в дверь раздался настойчивый, требовательный, почти казенный звонок, не оставляющий сомнений, кто пришел. Игорь бросился открывать, как верный овчарка, а Инга нарочито медленно закончила вытирать последнюю тарелку, поставила ее на место и, сняв фартук, вышла в прихожую.
— Здравствуй, сынок! — раздался бодрый, даже несколько театральный голос свекрови. — Ну, где эта твоя строптивая жена? Пора невестку ставить на место, а то совсем наглая стала.
Елена Сергеевна стояла на пороге в элегантном драповом пальто, которое, Инга знала точно, не могло стоить дешевле тридцати тысяч. На ее шее поблескивал массивный золотой кулон, а в руке она сжимала дамскую сумочку из мягчайшей натуральной кожи. Очень странно для женщины, которая всего три дня назад слезно просила у сына пять тысяч на «жизненно необходимые лекарства».
— Здравствуйте, Елена Сергеевна, — вежливо, но без тени подобострастия поздоровалась Инга.
— Вот и поговорим, — фыркнула свекровь, снимая пальто и с видом хозяйки бросая его на руки Игорю. — Игорёк мне всё рассказал. Скажи на милость, как ты смеешь отказывать в помощи пожилой, одинокой женщине?
— Пройдёмте на кухню, — предложила Инга, жестом приглашая ее вглубь квартиры. Ее голос не дрогнул. — Там нам будет удобнее… разговаривать.
Атмосфера на кухне сгустилась до состояния желе, тяжёлого, липкого и абсолютно непроницаемого. Все трое устроились за старым кухонным столом, будто заняв свои позиции перед решающим сражением. Елена Сергеевна, с видом верховного судьи, уселась прямо напротив Инги, ее взгляд был отточенным лезвием. Игорь пристроился сбоку, на табуретке, явно готовый в любой момент поддать голос в поддержку матери, как послушный хор в античной трагедии.
— Так вот, голубушка, — начала свекровь, ее указательный палец с ярким маникюром принялся отбивать нервную дробь по лакированной столешнице. — Объясни-ка мне, что это за безобразие устроила? Почему ты, как тать ночной, скрываешь деньги от родного мужа?
Инга не стала опускать глаз. Она сложила руки перед собой, сплетя пальцы в тугой замок, и посмотрела прямо на Елену Сергеевну, встречая ее колючий взгляд своим спокойным и теперь уже безразличным.
— Я ничего не скрываю, Елена Сергеевна. Я просто наконец-то начала распоряжаться своей собственной зарплатой так, как считаю нужным. По собственному усмотрению.
— Как смеешь?! — взвинтилась свекровь, с силой шлепнув по столу ладонью, так что задребезжала посуда в серванте. — Какое ты имеешь право распоряжаться деньгами без согласования с мужем? Он глава семьи!
— Право собственности, — невозмутимо, словно констатируя погоду за окном, ответила Инга. — Эти деньги заработаны мной. На моем рабочем месте. Моим собственным трудом, умом и потом. Не вашими, не его. Моим.
Елена Сергеевна вскочила с места, будто ее подбросило на пружине. Ее лицо, обычно подтянутое и ухоженное, залилось густым, некрасивым румянцем возмущения. Игорь молча наблюдал за разворачивающейся сценой, его взгляд беспомощно метался между женой и матерью, и он изредка кивал в знак поддержки последней, словно марионетка, дергающаяся за ниточку.
— Игорёк, ты слышишь, что творит твоя жена? — обратилась Елена Сергеевна к сыну, ища в нем опору. — Совсем от рук отбилась! Совсем!
— Мам, я же говорил тебе, — развёл руками Игорь, его голос звучал жалобно и слабо. — Стала какая-то… неуправляемая. Не слушается.
Инга медленно поднялась из-за стола, ее движения были полны уставшего достоинства, и подошла к окну. За стеклом начинался мелкий, противный сентябрьский дождь. Первые капли, тяжелые и мутные, стекали по стеклу, сливаясь в причудливые, печальные узоры, напоминая о том, что впереди — долгая, темная и неизбежно дорогая зима с ее астрономическими счетами за отопление и необходимостью покупать теплые вещи.
— Елена Сергеевна, — заговорила Инга, глядя в слепое, мокрое стекло, за которым угадывался серый мир. — Скажите-ка мне, сколько всего денег вы получили от нас за последние полгода?
— Что это еще за наглые вопросы? — фыркнула свекровь, откидываясь на спинку стула с видом оскорбленной невинности. — Я не обязана перед тобой отчитываться!
— Хорошо, — тихо сказала Инга. — Тогда я отвечу сама.
Она обернулась, и ее взгляд был холодным и точным, как скальпель.
— В марте — пятнадцать тысяч на «жизненно важное» лекарство. В апреле — десять на «продукты». В мае — двадцать на «ремонт крана» на вашей кухне. В июне — еще пятнадцать на «дачу». В июле — снова десять, снова на еду. В августе — двадцать пять тысяч на «новые окна» в вашей квартире.
Инга сделала паузу, давая этим цифрам, этому бездушному мартирологу ее финансовых потерь, повиснуть в воздухе. Игорь и Елена Сергеевна сидели, словно пара застывших статуй.
— Итого, — четко произнесла Инга, — сто пятнадцать тысяч рублей. Всего за полгода. Это больше, чем я трачу на саму себя за целый год. На одежду, на косметику, на какие-то маленькие радости. На все.
— Ну и что? — огрызнулась Елена Сергеевна, но в ее голосе уже не было прежней уверенности, проскальзывала трещинка. — Я же не на ветер тратила! Всё на необходимое!
— На новую норковую шубу — это тоже «необходимое»? — мягко спросила Инга. — Или на этот золотой кулон, что сейчас красуется на вашей шее?
Свекровь инстинктивно, по-воровски, прикрыла украшение ладонью, словно пытаясь спрятать улику.
— Это… Это подарок! От знакомых! — выпалила она.
— Точно такой же кулон, — неумолимо продолжала Инга, — я видела в витрине ювелирного магазина «Адамант». Цена — тридцать тысяч рублей. Ровно столько же, где вы в июне покупали себе кольцо с сапфиром.
Лицо Елены Сергеевны резко побледнело, макияж теперь проступал на нем неестественными, кукольными пятнами. Игорь переводил взгляд с матери на жену и обратно, его мозг, казалось, с трудом переваривал эту информацию, пытаясь сложить пазл, картинка которого оказывалась все более уродливой.
— Откуда… откуда ты это знаешь? — прошептала свекровь, и в ее шепоте был неподдельный, животный страх.
— Я работаю в соседнем здании, — напомнила ей Инга. — Видела вас как-то раз через витрину, когда шла на обеденный перерыв. Вы как раз примеряли это самое кольцо и расплачивались наличными. Пачкой.
Воцарилась тишина, которую резал лишь мерный стук дождя о стекло. Игорь открыл рот, но не смог издать ни звука, только беззвучно пошевелил губами. Елена Сергеевна, словно у нее подкосились ноги, медленно опустилась на стул, понимая, что попала в ловушку, которую расставила себе сама.
— Значит, — медленно, растягивая слова, произнесла Инга, — деньги, которые вы в мае выпросили у нас на «ремонт крана», пошли на это золотое кольцо. Верно?
— Я… Я имею право себя порадовать! — попыталась оправдаться свекровь, но ее голос дрожал. — Всю жизнь работала, теперь заслужила маленькие радости!
— На чужие деньги, — холодно констатировала Инга. — Обманывая собственного сына и невестку.
Игорь наконец обрел дар речи. Его лицо исказилось от боли и непонимания.
— Мам… это… это правда? — выдохнул он. — Ты врала мне? Про ремонт? Про окна?
— Сынок, — заискивающе, сладким голосом заговорила Елена Сергеевна, пытаясь взять его на слабо. — Кран я тоже починила, я же не обманывала! Просто… просто денег хватило и на него, и на маленькую радость для своей старухи.
— Маленькая радость за тридцать тысяч, — уточнила Инга, и ее слова повисли в воздухе, как приговор. — Это ровно моя месячная зарплата после вычета всех налогов. Целый месяц моей жизни, отданный за ваше колечко.
Инга вернулась к столу и снова села напротив свекрови, глядя на нее теперь уже сверху вниз, с позиции силы, которую давала неоспоримая правда.
— Елена Сергеевна, давайте договоримся говорить друг с другом абсолютно честно. Хотя бы сейчас. У вас пенсия — тридцать тысяч рублей. Плюс вы сдаете свою дачу, по вашим же словам, еще тысяч за двадцать в месяц. Плюс у вас есть депозит в банке, с которого вы получаете проценты. Ваш суммарный ежемесячный доход стабильно превышает пятьдесят тысяч.
— Откуда ты это всё знаешь? — испуганно, почти по-детски, спросила свекровь, ее глаза были полы ужасом.
Инга медленно повернула голову к мужу. Ее взгляд был тяжелым и печальным.
— Игорь, — сказала она тихо. — Помнишь, в прошлом году, после дня рождения твоей матери, ты хвастался мне? Говорил, какая у тебя молодец-мама, какая предприимчивая, сколько всего накопила. Ты сказал дословно: «У мамы денег больше, чем у нас с тобой». Помнишь?
Игорь медленно кивнул, его лицо исказилось гримасой стыда и растерянности, будто он заглянул в какую-то темную, неприглядную бездну внутри себя и узнал там нечто ужасное. Он действительно помнил те свои хвастливые слова, сказанные с глупой гордостью.
— Тогда объясните мне, — обратилась Инга уже к обоим, и ее голос, тихий и усталый, резал тишину острее любого крика, — зачем женщина с ежемесячным доходом в пятьдесят, а то и больше тысяч рублей, систематически, вот уже восемь лет, выпрашивает, а по сути, вымогает деньги у семьи, которая едва сводит концы с концами и живет на тридцать пять тысяч? Зачем?
Елена Сергеевна потупилась, ее взгляд заскользил по узору на скатерти, будто пытаясь найти там оправдание. Игорь же нахмурился, и на его лице впервые за все эти годы появилось не подобие мысли, а сама мысль, тяжелая, неудобная, ранящая.
— Потому что она жадная, — сама же, безжалостно и четко, ответила на свой вопрос Инга. — Зачем тратить свои, кровно заработанные, когда можно жить в свое удовольствие, спуская чужие, выманивая их под соусом лживых слез и манипуляций?
— Не смей так говорить о моей матери! — вскинулся Игорь, но его возмущение прозвучало уже глухо и неубедительно, как эхо в пустой пещере.
— Это не мать, — спокойно, с ледяным бесстрастием, поправила его Инга. — Это мошенница. А ты, Игорь, на протяжении всех этих лет был ее верным и послушным соучастником.
День тянулся мучительно долго, минута за минутой, словно густой, тягучий сироп. После безрадостного разоблачения Елена Сергеевна, бормоча что-то невнятное про неблагодарных детей и наглых невесток, поспешно ретировалась, оставив после себя шлейф дешевого парфюма и тяжелого осадка.
Игорь, словно раненый зверь, заперся в спальне и не выходил оттуда до самого вечера, а Инга использовала эту вынужденную тишину для горьких, но необходимых размышлений. Восемь лет брака. Восемь лет бесконечных, унизительных просьб о «помощи». Восемь лет жизни в режиме жесточайшей экономии, впроголодь, в вечном отказе от всего ради прихотей другой, алчной женщины. И с этой мыслью, кристально чистой и твердой, в ее душе что-то щелкнуло. Хватит. С меня довольно.
Около девяти вечера в дверь снова раздался настойчивый, требовательный звонок. Игорь, словно только этого и ждал, выскочил из комнаты, и по его лицу было видно — он ожидал этого визита. Инга осталась сидеть на кухне, но звуки из прихоти доносились до нее отчетливо, словно в стерео.
— Сынок, я всё обдумала, — прозвучал голос Елены Сергеевны, в котором не было и тени раскаяния, лишь новая порция решимости и злости. — Эта твоя жена совсем уж взбесилась. Пора ее на место поставить, раз у нее крышу снесло от жадности.
Свекровь, даже не поздоровавшись, влетела в квартиру и уверенно направилась прямиком на кухню, ее лицо выражало тупую, непробиваемую уверенность в своей правоте.
— А вот ты где сидишь, строптивица? — заголосила она с порога, упирая руки в бока. — Деньги верни, куда они подевались! Ты обязана, слышишь, обязана помогать пожилым людям, это твой священный долг!
Инга замерла, широко раскрыв глаза от такой беспрецедентной, оголтелой наглости. Даже после дневного позора, после того, как ее уличили во лжи и мошенничестве, эта женщина продолжала вести себя так, будто именно она здесь пострадавшая сторона.
— Елена Сергеевна, вы это серьезно? — медленно, с невероятным усилием произнесла Инга. — Вы сейчас не шутите?
— Какие шутки! — свекровь шагнула ближе и подняла указательный палец, тыча им в воздух в направлении Инги. — Всё, что угодно, можешь говорить, какие угодно сказки сочинять, а деньги отдать обязана! Все до копеечки!
За ее спиной, как тень, возник Игорь. Он встал рядом с матерью, плечом к плечу, и молча кивал, его лицо было мрачным и сосредоточенным.
— Ну чего тебе стоит-то, Инга? — присоединился он, и в его голосе снова зазвучали знакомые, рабские нотки. — Маме нужнее. У тебя работа есть, ты еще заработаешь, а мама она уже… старенькая.
Кровь резко прилила к лицу Инги, заливая щеки густым, позорным румянцем. Терпение, тонкая нить, что держала ее все эти годы, лопнула с тихим, сухим звуком где-то глубоко внутри. Она поднялась.
— Еще один шаг в мою сторону, — абсолютно твердо, без единой дрожи в голосе, произнесла она, глядя прямо в злые, узкие глаза свекрови, — и я звоню в полицию. Прямо сейчас.
— Что?! — опешила Елена Сергеевна, но ее руки продолжали размахивать в воздухе. — Да как ты смеешь, стерва, мне угрожать? Я тебе не ровня, я старше, я мать твоего мужа!
— Именно что не ровня, — холодно согласилась Инга. — Вы — мошенница, а я — честный человек. И я больше не намерена этого терпеть.
Свекровь фыркнула с презрением и сделала еще один, агрессивный шаг вперед, явно намереваясь продолжить свой натиск, возможно, даже толкнуть ее. И тогда Инга, не сводя с нее спокойного, испытующего взгляда, достала из кармана телефон. Она не стала делать вид, она действительно набрала номер службы экстренного реагирования, и ее палец нажал на кнопку вызова с такой окончательностью, что у Игоря перехватило дыхание.
— Алло, полиция? — громко и четко произнесла Инга в трубку, ее голос был удивительно ровным. — Мне угрожают в моей собственной квартире. Ко мне ворвалась посторонняя женщина, агрессивно себя ведет, угрожает и требует деньги.
Игорь резко оборвал свое ворчание на полуслове, а Елена Сергеевна мгновенно сбавила тон, ее глаза вытаращились от осознания, что игра зашла слишком далеко и притворяться жертвой уже не получится.
— Да, квартира находится в моей единоличной собственности, — продолжала Инга, глядя прямо на них. — Я здесь одна прописана. Все документы на квартиру у меня на руках. Нарушители спокойствия — мой муж, Игорь, и его мать, Елена Сергеевна. Нет, муж не прописан, он проживает здесь временно, по моему разрешению.
Лицо Игоря вытянулось, стало серым и землистым. Видимо, за годы комфортной жизни он напрочь забыл этот маленький, но очень важный юридический факт: эта трешка досталась Инге по наследству от бабушки еще до их свадьбы, и он был здесь всего лишь гостем, чьи права заканчивались ровно в тот момент, когда хозяйка говорила: «Хватит».
— Приедете? Хорошо. Спасибо. Буду ждать, — закончила разговор Инга и убрала телефон.
Елена Сергеевна и Игорь стояли посреди кухни, как два истукана, впавшие в полный ступор. Они не знали, куда смотреть, что делать, как реагировать на этот беспрецедентный поворот событий.
— Ты… Ты с ума сошла? — прошептал наконец Игорь, и в его шепоте был ужас. — Полицию… на родную мать…
— На вымогательницу, — поправила его Инга, все так же стоя по стойке «смирно». — Которая проникла в чужую квартиру и под угрозами требует передачи денежных средств. Это статья Уголовного кодекса, если ты не в курсе.
— Инга… родная, — заискивающе, тонким, сладким голоском заговорила Елена Сергеевна, тут же сменив гнев на милость. — Может, не будем так, а? Доводить до таких крайностей? Я ведь не со зла… Я же просто хотела, как лучше…
— Со зла? — резко, с горькой усмешкой перебила ее Инга. — Восемь лет систематического обмана, восемь лет выкачивания из меня денег на ваши бляхи и шубы, пока я ходила в стоптанной обуви… Да, Елена Сергеевна, это определенно со зла. И сейчас вы за это ответите.
Ровно через двадцать минут, которые показались вечностью, в подъезде раздались тяжелые, размеренные шаги и властный стук в дверь. Прибывшие сотрудники полиции, двое мужчин в синей форме, с непроницаемыми лицами выслушали обе стороны. Инга, собранная и холодная, как скала, изложила ситуацию четко, без лишних эмоций, как будто зачитывала протокол: показала документы, подтверждающие ее единоличное право собственности на квартиру, распечатку с банковского счета со всеми переводами и даже справку о своих доходах для наглядности.
Елена Сергеевна, вначале пытавшаяся изобразить из себя оскорбленную и непонятую мать, путалась в показаниях, ее голос дрожал от неуверенности, и чем больше она оправдывалась, тем глубже закапывала себя, потому что сухие, бездушные цифры и факты говорили красноречивее любых ее слез.
— Гражданка, — обратился к ней старший лейтенант, молодой человек с внимательным, уставшим взглядом, — вы действительно требовали денежные средства у гражданки Инги, угрожая ей и нарушая общественный порядок?
— Я… я просто просила помощи у семьи! — пролепетала она, безнадежно пытаясь поймать его взгляд. — Разве теперь родным нельзя помочь?
— Просили помощи, имея при этом стабильный ежемесячный доход, значительно превышающий доходы тех, у кого вы эту помощь просили, — уточнил полицейский, перелистывая страницы справки о пенсии и аренде дачи, которые Инга предусмотрительно подготовила. — Это как-то не очень вяжется с понятием «крайняя необходимость».
Свекровь промолчала, опустив голову. Все ее наигранное величие испарилось, оставив лишь жалкую, растерянную старуху, пойманную на вранье.
— Понятно, — кивнул лейтенант, закрывая блокнот. — В таком случае, вам надлежит покинуть данную жилплощадь добровольно. В противном случае, будем вынуждены составить протокол о нарушении и доставить вас в отделение для дальнейших разбирательств.
Елена Сергеевна, не говоря ни слова, торопливо, почти по-воровски, схватила свою сумку и, не глядя ни на кого, бросилась к выходу. Лишь на пороге она обернулась и бросила на Ингу взгляд, в котором клокотала такая первобытная, беспомощная злоба, что, казалось, воздух на кухне снова загустел. Игорь остался стоять посреди комнаты, его вид был растерянным и подавленным; он походил на мальчишку, у которого отняли игрушку и вдруг объяснили, что он все это время поступал подло и некрасиво.
После ухода полицейских в квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и тяжелым дыханием Игоря. Они молчали, и это молчание было гуще и страшнее любого скандала.
— Зачем? — наконец сорвался он, и его голос прозвучал сипло и сдавленно. — Зачем ты всё это устроила? Этот цирк с полицией? До чего ты довела?
— Не я это устроила, — безразлично ответила Инга, глядя в окно на темные очертания спящего города. — Это вы с мамой годами строили свой цирк. А я просто перестала быть зрителем и покорной участницей вашего представления. Но твоя мать — мошенница, Игорь. И ты это знал. Всегда знал.
Игорь опустил голову, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Видимо, в самых потаенных, темных уголках своей души он действительно понимал всю уродливость и неправильность происходящего, но ему было так удобно, так спокойно закрывать на это глаза и плыть по течению, которое устраивало его мать.
На следующее утро, едва открылись двери, Инга пошла в ЗАГС подавать заявление на развод. Оказалось, что делить им было практически нечего — никакого совместно нажитого имущества за восемь лет так и не появилось, словно сама жизнь намекала на бесперспективность этого союза, детей тоже не было, и вся процедура обещала быть быстрой и безболезненной, как хирургический надрез. Игорь пытался отговаривать ее, он звонил, умолял, обещал «поговорить с матерью по-мужски», убедить Елену Сергеевну больше никогда не просить ни копейки.
— Мы можем всё исправить, Инга! — в отчаянии твердил он, и в его голосе слышалась искренняя, хоть и запоздалая боль. — Мы можем начать всё с чистого листа, я обещаю!
— Исправить можно ошибку, Игорь, — устало ответила ему Инга, держа в руке перо и глядя на бланк заявления. — А у нас была не ошибка. У нас была целая, отлаженная годами система. Система обмана, манипуляций и финансового вампиризма. И ты был в ней не жертвой, а активным соучастником. Доверие после этого не восстановить.
Ровно через месяц развод был окончательно оформлен. Игорь, понурый и разбитый, собрал свои нехитрые пожитки и съехал к своей мамочке, в ту самую однокомнатную квартиру в центре, а Инга осталась одна в своей, теперь уже снова только своей, квартире. Первое время ей было непривычно тихо, эта тишина звенела в ушах и давила на виски, но постепенно, день за днем, она стала наполняться не одиночеством, а долгожданным, обретенным покоем.
Деньги, которые раньше бесследно утекали в бездонную прорву свекровиных прихотей, Инга наконец-то потратила на себя: она сделала легкий, светлый ремонт, купила новую, удобную мебель, впервые за долгие годы позволила себе покупать не самую дешевую колбасу и сыр, а качественные продукты, и обновила свой гардероб, выбросив наконец поношенные до дыр кофты. Жизнь без постоянного чувства вины, без унизительных требований и вечного страха перед очередным денежным вымогательством оказалась на удивление спокойной, ясной и по-настоящему счастливой.
Елена Сергеевна больше не появлялась и не звонила. Видимо, она наконец-то сообразила, что ее персональный, бесплатный и такой удобный источник дохода иссяк навсегда и бесповоротно, и пришлось несчастной, «бедной» старушке учиться жить на свои собственные, весьма солидные средства, что, как выяснилось, при доходе в пятьдесят тысяч рублей в месяц было делом не просто выполнимым, но и весьма комфортным.
И часто, сидя вечером у окна с чашкой горячего чая и глядя на огни города, Инга вспоминала тот самый, переломный сентябрьский день, когда Игорь в ярости ворвался на кухню с ее картой в руке. Если бы не та случайность, не тот сбой в их отлаженной системе, этот гнетущий, унизительный обман мог бы продолжаться еще годы, высасывая из нее все соки и последние силы. И теперь, вырвавшись из этого болота, она мысленно благодарила судьбу за то, что все открылось именно тогда, когда у нее еще хватило смелости и решимости оттолкнуться от старого берега и поплыть к своей, новой, свободной жизни.