Нина Петровна мешала сахар в чашке с таким усердием, словно пыталась пробурить дно и уйти через него прямо в подвал, к спокойным и молчаливым крысам. Чайная ложечка — мельхиоровая, с потемневшим вензелем, помнящая еще времена Олимпиады-80 — жалобно звякала о фарфор.
На столе, накрытом парадной скатертью с пятном от вишневого варенья (историческим, ему было лет пять, не меньше), стояли остатки былой роскоши: подсохший «Наполеон», вазочка с конфетами «Ласточка» и тарелка с нарезкой, которую, судя по заветренным краям, нарезали еще в прошлый четверг.
— Нет, ну а что ты молчишь, Ниночка? — Маргарита Львовна, женщина плотная и величественная, как ледокол «Ленин» в сухих доках, поправила шаль на плечах. — Я считаю, это справедливо.
Нина подняла глаза. В них читалась вся скорбь еврейского народа и стоицизм японского самурая. Рядом сидел её муж, Гена. Он старательно изучал узор на скатерти, будто там была зашифрована карта сокровищ или хотя бы инструкция, как исчезнуть из этой комнаты.
— Справедливо, говорите, Маргарита Львовна? — переспросила Нина голосом, которым обычно объявляют об отмене электричек на морозе.
— Конечно! — Свекровь откусила кусочек коржика, посыпав крошками бюст. — У Светули ситуация аховая. Муж у неё, сама знаешь, личность творческая, непризнанная. Денег кот наплакал. А Кристиночка растет, девочке нужно приданое. А у вас? У вас, слава богу, всё есть. Гена работает, ты на хорошей должности сидишь, бумажки перекладываешь. Леночка ваша — девка видная, красивая. Она и так замуж выйдет, без квартиры. Найдет себе с жилплощадью, сейчас мужики пошли — им бы только хозяйку хорошую.
Нина медленно отложила ложку. Ситуация была до боли знакомая, классическая, описанная в тысячах анекдотов, но от этого не менее обидная.
Речь шла о «бабушкиной» двушке. Той самой квартире, в которой Нина с Геной три года назад сделали капитальный ремонт. Меняли проводку, выравнивали стены, ставили сантехнику, которая стоила как небольшой чугунный мост. Тогда Маргарита Львовна пела соловьем: «Это всё для семьи, это всё потом внукам, Леночке на свадьбу будет».
Леночке на свадьбу. Ага. Держи карман шире.
А теперь выяснилось, что двушка дарственной уходит Свете. Золовке. Которая, к слову, уже получила от родителей трешку пять лет назад, когда разводилась с первым мужем.
— Мам, — подал голос Гена, все еще не поднимая глаз от скатерти. — Мы же договаривались. Мы туда столько вложили...
— Ой, Гена, не начинай! — махнула рукой Света, сидевшая тут же, в углу, с видом страдалицы. Света была женщиной неопределенного возраста, вечно худеющей и вечно ищущей себя. Сейчас она была в поиске себя в новой шубе, купленной, очевидно, на последние деньги, отложенные на «черный день». — Что вы там вложили? Обои поклеили? Подумаешь, велика заслуга. Я, может, тоже хочу жить по-человечески. У меня Кристина в институт поступает, ей покой нужен.
Нина посмотрела на Свету. Потом на Маргариту Львовну. В голове щелкнул калькулятор. Она работала главным специалистом по методологии в крупной фирме и цифры любила больше, чем некоторых родственников.
— Значит, так, — Нина отодвинула чашку. — Давайте уточним диспозицию. Квартира на проспекте Мира, которая трешка, ушла Свете. Дача в Лосиноостровском, которую строил отец Гены, ушла Свете, потому что «ребенку нужен свежий воздух». Теперь бабушкина двушка на Садовой уходит Свете, потому что «Кристине нужно учиться». А нам с Геной и нашей Лене достается почетное право радоваться за родственников и надежда, что Лену возьмет замуж какой-нибудь принц с замком?
— Не утрируй, — поджала губы свекровь. — Вы люди состоятельные. Вы себе еще купите. А Светочке помочь некому.
— Некому? — Нина усмехнулась. — А муж её «творческий»? Он у нас кто? Художник-абстракционист или поэт-песенник без песен?
— Он ищет себя! — взвизгнула Света. — Не смей оскорблять Валеру! Он тонкой душевной организации!
— Тонкой, да не там, где надо, — пробормотала Нина.
Она встала из-за стола. Стул скрипнул, как старая телега. Гена втянул голову в плечи. Он знал этот взгляд жены. Это был взгляд Терминатора, у которого только что отобрали мотоцикл и очки.
— Хорошо, — сказала Нина спокойно. Слишком спокойно. — Хозяин — барин. Ваша недвижимость, Маргарита Львовна, вам и решать. Дарственная уже оформлена?
— Вчера подписали, — гордо сообщила свекровь. — Чтобы вы не переругались тут. Я за мир в семье.
— Замечательно. Мир — это главное.
Нина вышла в коридор. Там пахло старой пылью и нафталином — фирменный запах дома свекрови, который не выветривался даже после проветривания. Она надела пальто, поправила шарф.
— Ты куда? — высунулся в коридор Гена.
— Домой, Гена. Домой. У меня там кот не кормлен и совесть чиста. А ты посиди, чай допей. Мама старалась, «Наполеон» покупала. В «Пятерочке» по акции, судя по вкусу маргарина.
Дома Нина первым делом открыла ноутбук. Не для того, чтобы работать, а чтобы поднять архивы.
Она вела домашнюю бухгалтерию с педантичностью маньяка. Каждый чек, каждая квитанция, каждый перевод — все было занесено в эксель-таблички. Папка «Ремонт Садовая» весила внушительно.
— Так, — бормотала она, надевая очки. — Плитка итальянская, коллекционная — раз. Ламинат влагостойкий — два. Кухня встроенная, фасад дуб — три. Работа бригады... Ого, работа бригады.
Сумма набегала красивая. На эти деньги можно было купить студию где-нибудь в Новой Москве на этапе котлована. Или подержанную иномарку приличного класса.
Вечером вернулся Гена. Вид у него был побитый. Он молча прошел на кухню, где Нина варила борщ. Настоящий, красный, с чесноком и пампушками, а не ту бурду, которую подавали у его мамы под видом «диетического супчика».
— Нинок, — начал он, присаживаясь на табурет. — Ну ты чего разошлась-то? Мама старая, у неё свои тараканы. Света плакала...
— Плакала? — Нина помешала варево половником. — От счастья, надеюсь? Две квартиры в Москве на халяву — тут не только заплачешь, тут спляшешь краковяк.
— Ну, они считают, что нам проще. Мы же сильные.
— Гена, — Нина повернулась к мужу, уперев руки в боки. Половник в её руке смотрелся как скипетр власти. — Мы сильные, потому что мы пашем. Я на работе до восьми вечера сижу, отчеты свожу, пока глаза на лоб не полезут. Ты по выходным халтуру берешь, проводку людям меняешь. А Света «ищет себя» уже двадцать лет. И находит исключительно в наших карманах.
— Ну родня же... — вяло отбивался Гена.
— Родня, — согласилась Нина. — А теперь слушай сюда, мой дорогой альтруист. Лена заканчивает университет через год. Мы ей обещали жилье? Обещали. Мы надеялись на ту двушку? Надеялись. Теперь двушки нет. Значит, нам нужно брать ипотеку. Прямо сейчас, пока ставки не улетели в стратосферу окончательно.
— Ипотеку? — Гена побледнел. — Опять? Мы же только за эту расплатились два года назад.
— А ты как хотел? Чтобы дочь по съемным углам мыкалась или, как твоя мама советует, «мужика с квартирой» искала? А если не найдет? Или найдет такого, как Светин Валера, с тонкой организацией и пустым кошельком?
Гена вздохнул. Крыть было нечем.
— И еще, — продолжила Нина, понизив голос. — С этого дня лавочка закрыта.
— Какая лавочка?
— Благотворительный фонд имени Геннадия и Нины. Помнишь, ты маме каждый месяц переводишь «на лекарства» пятнадцать тысяч? А Свете «на кружки Кристине» десятку? И еще оплачиваешь коммуналку за ту самую двушку, потому что «у Светы сейчас трудный период»?
— Ну...
— Забудь. Всё. Финита ля комедия. Теперь у нас ипотека. Денег нет. Мы бедные. Мы церковные мыши. Нам самим кушать хочется.
— Мама обидится, — тоскливо сказал Гена.
— Пусть обижается. У неё теперь есть Света с двумя квартирами. Пусть Света маме лекарства и покупает. С аренды одной из квартир. Логично? Логично.
Первый месяц прошел под эгидой тихой войны.
Нина с Геной действительно взяли ипотеку — небольшую евродвушку в строящемся доме. Первоначальный взнос съел все накопления, которые планировались на отпуск в Турции и обновление машины. Теперь вместо «олл инклюзив» им светил отдых на грядках у родителей Нины в Твери (там, слава богу, никто квартир не делил, только кабачки), а Гена продолжил ездить на своем стареньком «Форде», который уже начинал кашлять при каждом запуске двигателя.
Звонок раздался в пятницу вечером. Звонила Света.
— Гена! — закричала трубка так, что Нина услышала даже из ванной. — У меня трубу прорвало! На Садовой! Там потоп, соседи снизу ломятся, требуют денег! Приезжай срочно, перекрой, сделай что-нибудь! Валера в творческом кризисе, он не может на это смотреть, у него мигрень!
Гена растерянно посмотрел на жену. Нина, вытирая волосы полотенцем, спокойно покачала головой и жестом показала: «Громкая связь».
— Света, — сказал Гена в трубку, стараясь говорить твердо. — Вызывай аварийку.
— Какую аварийку?! Они ехать будут три часа! И денег возьмут! Ты же мастер, ты же там всё делал! Приезжай!
— Света, — вступила в разговор Нина, подойдя к телефону. — Квартира твоя? Твоя. Дарственная оформлена? Оформлена. Значит, и трубы твои. И соседи снизу — тоже твои. Наслаждайся собственностью.
— Нина?! Ты почему решаешь за брата? Гена, ты что, подкаблучник? Мама! — завопила Света, видимо, призывая тяжелую артиллерию.
— Гена занят, — отрезала Нина. — Он зарабатывает на ипотеку для дочери. У нас же нет лишних квартир. Вызов сантехника из ЖЭКа стоит недорого, думаю, с аренды трешки ты сможешь себе это позволить.
И нажала «отбой».
Гена посмотрел на жену с ужасом и восхищением.
— Жестко ты.
— Жизненно, Гена. Это называется «бытовой реализм». Привыкай.
Через неделю позвонила Маргарита Львовна. Голос у неё был слабый, дрожащий, рассчитанный на немедленное пробуждение сыновней совести.
— Геночка... Сынок... У меня давление. Тонометр сломался. И лекарства кончились, те, дорогие, французские. Ты не мог бы привезти? И денежку перекинуть, а то пенсию задержали...
Гена дернулся было к кошельку, но наткнулся на взгляд Нины. Она сидела за столом и подбивала бюджет на следующий месяц. В графе «Остаток» зияла дыра размером с Марианскую впадину.
— Мам, — сказал Гена, глядя на жену как на суфлера. — Я сейчас не могу приехать. Я на объекте (он и правда взял подработку). А насчет денег... У нас сейчас туго. Ипотека, сам понимаешь. Позвони Свете. Она же теперь две квартиры сдает, наверное?
— Света?! — в голосе матери вдруг прорезались металлические нотки, давление чудесным образом нормализовалось. — У Светочки сложная ситуация! Валера ушел искать вдохновение к какой-то мымре, Кристине нужны репетиторы! Как тебе не стыдно, у матери просить, чтобы я у сестры просила!
— Мам, — Гена вздохнул. — У Светы две квартиры. Одна трешка, одна двушка. Рыночная стоимость аренды — тысяч сто в месяц, если не больше. Плюс дача. Плюс алименты от первого мужа. Если ей не хватает на тонометр для родной матери, то вопросы не ко мне.
— Ты стал черствым! Это всё твоя Нина! Она тебя настроила!
— Мама, Нина тут ни при чем. Просто математика. Извини, мне работать надо.
Он положил трубку и посмотрел на свои руки. Руки дрожали.
— Ничего, — сказала Нина, подходя и обнимая его за плечи. — Это фантомные боли. Скоро пройдет. Ты хороший сын, Гена. Просто ты не банкомат.
Развязка наступила через полгода.
Лена, дочь Нины и Гены, защитила диплом. Умница, красавица, с красными корочками и приглашением на стажировку в приличную компанию. Никакого «мужика с квартирой» она искать не стала, зато нашла парня, айтишника, такого же очкарика и трудягу, как она сама. Они решили снимать квартиру вместе, пока строится ипотечная студия.
В честь диплома решили собрать скромный семейный ужин. Только свои. Но «свои» в расширенном составе нагрянули без приглашения.
В дверь позвонили. На пороге стояла Света. Без шубы, в каком-то плащике, с красными глазами. Рядом маячила Маргарита Львовна, опираясь на палочку.
— Можно? — спросила Света тихо. Куда делся весь апломб?
Нина молча отошла в сторону, пропуская гостей.
На кухне воцарилось молчание. Гена разливал чай. Нина резала пирог — свой, домашний, с капустой, пышный и румяный.
— Вкусно, — сказала Маргарита Львовна, прожевав кусок. — Ты всегда хорошо пекла, Нина. Не то что я...
Это было что-то новенькое. Самокритика от свекрови — явление такое же редкое, как парад планет.
— Что случилось? — спросил Гена.
Света всхлипнула.
— Валера вернулся.
— Поздравляю, — буркнула Нина. — Нашел себя?
— Нашел... долги он нашел! — Света вдруг разрыдалась в голос. — Он, оказывается, пока искал вдохновение, набрал микрозаймов! На мое имя! Я же ему доверенность давала генеральную, дуреха, когда мы машину продавали!
Нина подняла бровь.
— И много?
— Много! Коллекторы звонят! Пришлось... пришлось дачу продать. Срочно, за копейки. Чтобы закрыть часть. А теперь они требуют еще! Грозятся на квартиры наложить арест!
— А ты не работаешь? — уточнила Нина.
— Где?! Я двадцать лет не работала! Кому я нужна?
— А двушка? Та самая, на Садовой? — Нина не могла не спросить.
— Там жильцы съехали, — встряла Маргарита Львовна. — Залили соседей три раза, устроили притон. Соседи полицию вызывали. Теперь там нужен ремонт. Опять. А денег нет.
Все посмотрели на Гену.
Гена сидел, обхватив чашку обеими руками. Он смотрел на сестру, на мать. На их растерянные, испуганные лица. Раньше он бы уже вскочил, побежал искать деньги, занимать у друзей, брать кредит.
Но сейчас он вспомнил, как Нина ночами сидела над сметами. Как они отказывали себе в новом пальто. Как дочь радовалась, что у неё будет свой, пусть и маленький, но свой угол, заработанный родителями, а не выпрошенный.
— Сочувствую, — сказал Гена.
И всё.
— И всё?! — Света перестала плакать. — Гена, ты должен помочь! Ты же мужчина! У тебя связи, руки! Нужно сделать ремонт на Садовой, чтобы сдать её дороже! Нужно поговорить с этими коллекторами!
— Нет, Света, — Гена покачал головой. — У меня ипотека. И работа. И спина болит. А ремонт... ну, поклеишь обои сама. Самые дешевые, бумажные. Сама же говорила: «Подумаешь, велика заслуга». Вот и попробуй.
— Мама! — Света повернулась к Маргарите Львовне.
Но свекровь вдруг ссутулилась. Она посмотрела на Нину. В глазах Нины не было злорадства. Была только усталость и спокойное понимание.
— Не кричи, Света, — тихо сказала Маргарита Львовна. — Гена прав. Мы сами... кашу заварили. Нам и расхлебывать.
Она полезла в свою старую сумку и достала конверт.
— Вот. Это остатки от пенсии. И то, что я откладывала «на похороны». Возьми, Гена. Это Леночке на подарок к диплому. Немного, конечно, не квартира... Но хоть что-то.
Гена хотел отказаться, но Нина накрыла его руку своей.
— Спасибо, Маргарита Львовна, — сказала она. — Лена будет рада. Она как раз на новый ноутбук копит.
Когда гости ушли, в квартире стало тихо. Гена мыл посуду, Нина вытирала.
— Думаешь, справятся? — спросил Гена.
— Справятся, — кивнула Нина. — Жизнь — лучший учитель, берет, правда, дорого, зато объясняет доходчиво. Света пойдет работать. Хоть администратором в салон, хоть кассиром. Корона с головы упадет, зато мозги на место встанут. А дачу жалко, конечно. Хорошая была дача.
— Ну и черт с ней, с дачей, — Гена улыбнулся и брызнул в жену водой. — Зато мы свободны, Нинок.
— Это точно, — Нина повесила полотенце. — Кстати, там акция на гречку в супермаркете. Надо завтра зайти, взять пару пачек. Ипотеку еще пятнадцать лет платить.
Она выключила свет на кухне. Темнота была уютной, теплой и честной. За окном шумел большой город, в котором квартирный вопрос испортил многих, но некоторых, как ни странно, он все-таки вылечил.