Ключ повернулся туго — Катя в который раз подумала, что надо бы смазать замок, и в который раз забыла об этом сразу, как только открыла дверь.
В прихожей стояли чужие сапоги. Коричневые, на устойчивом каблуке, с золотистой пряжкой. Катя их узнала бы из тысячи.
— Тёмочка, не беги по коридору, упадёшь!
Голос Тамары Григорьевны доносился из кухни — густой, хорошо поставленный. Тридцать лет в школе: такой голос не теряет силу даже на пенсии.
Тёма вылетел навстречу — уже в домашних штанах и футболке с динозавром. Катя машинально отметила: она же оставляла его в садике в синей водолазке.
— Мама! Бабушка пришла! Она котлеты принесла!
— Вижу, — Катя улыбнулась, хотя улыбка далась не сразу. — Привет, малыш.
Она присела, обняла сына. Пахло печеньем. Шоколадным.
Тамара Григорьевна появилась в дверном проёме — крупная, энергичная, в бордовой блузке, которая ей шла. Каштановые волосы уложены волосок к волоску. Маникюр свежий, тёмно-вишнёвый.
— Катюш, я тут забежала. Думаю — дай заберу Артёмку пораньше, чего ему там сидеть. Борща наварила, котлет нажарила. Вы же не готовите нормально.
Катя медленно выпрямилась.
— Тамара Григорьевна, я же просила звонить, если вы хотите его забрать.
— Ой, ну что ты. Я же бабушка. Что мне, записываться к внуку на приём?
Она засмеялась — легко, искренне. Будто сказала что-то очевидное.
Катя промолчала.
На кухонном столе выстроились контейнеры — три штуки, прозрачные, с синими крышками. Борщ, котлеты, и что-то похожее на винегрет. На плите — кастрюля с разогретым супом. На тарелке перед Тёмой — надкусанное печенье.
— Я просила не давать сладкое до ужина, — Катя сказала это тихо, почти себе.
— Одно печенье — это разве сладкое? Это так, баловство. Правда, Тёмочка?
Тёма кивнул с набитым ртом.
Катя почувствовала, как что-то сжалось внутри — тугое, горячее. Она знала это ощущение. Его нужно было задавить, пока оно не выросло во что-то неудобное.
— Спасибо, что забрали. Я сама справлюсь.
— Конечно, справишься. Я уже ухожу. Вадимке привет передавай.
Тамара Григорьевна чмокнула Тёму в макушку, накинула пальто и вышла — быстро, уверенно, как человек, который точно знает, что сделал доброе дело.
Катя закрыла за ней дверь. Прислонилась к ней спиной. Постояла.
Потом пошла мыть посуду.
Вадим вернулся в девятом часу — уставший, с запахом сигарет от коллег. Снял очки, потёр переносицу.
— Мама заходила?
— Угу.
— Борщ принесла?
— Угу.
Он заглянул в холодильник, одобрительно хмыкнул.
— Ну и хорошо. Хоть поедим по-человечески.
Катя стояла у раковины и смотрела на воду. Посуда уже закончилась, но выключать кран не хотелось.
— Она забрала Тёму без предупреждения. Переодела его. Дала сладкое перед ужином.
— Ну и что? Она же бабушка. Хочет помочь.
— Я не просила помогать.
Вадим вздохнул. Надел очки обратно.
— Кать, ну давай не будем, а? Я устал. Она хочет как лучше.
Катя выключила воду. Вытерла руки полотенцем — медленно, тщательно, палец за пальцем.
— Конечно. Как лучше.
Тёма уснул быстро — набегался, наелся, бабушка разрешила смотреть мультики лишний час. Катя укрыла его одеялом, поправила подушку.
— Мам, — он вдруг открыл глаза, сонные, мутные.
— Что, малыш?
— А почему бабушка сказала, что ты не умеешь варить суп?
Катя замерла.
— Когда она так сказала?
— Сегодня. Когда мы ехали в машине. Сказала, что научит тебя.
Он зевнул и отвернулся к стене.
Катя сидела на краю кровати ещё минуту. Может, две. В комнате было тихо, только тикали часы — дурацкие часы с жирафом, которые подарила Тамара Григорьевна на прошлый Новый год.
Она вышла, прикрыла дверь.
На кухне горел свет. Вадим доедал борщ — мамин, из контейнера. Вкусный, наверное. Катя не пробовала.
Она открыла кран и снова начала мыть. Тарелку, которую уже мыла час назад.
Совет
Тёма заболел в четверг.
Ничего серьёзного — температура 37,4, сопли, капризы. Обычная осенняя история. Катя оставила его дома, позвонила в садик, отменила один созвон с клиентом. Села работать рядом, за своим столом у окна, отгороженным от детской ширмой с совами.
Тёма лежал на диване, смотрел мультики. Пил морс. Иногда засыпал — Катя слышала, как меняется его дыхание, и выдыхала сама.
К обеду ему стало лучше. Он даже попросил есть — не бульон, а «нормальную еду». Катя сварила макароны с сыром. Всё шло неплохо.
А потом раздался звонок в дверь.
— Я ненадолго, — сказала Тамара Григорьевна с порога. — Узнала от Вадима, что Артёмка болеет. Привезла капли.
Она прошла в комнату, не снимая пальто — только сапоги поменяла на тапочки, которые сама же когда-то и принесла «для удобства».
— Тёмочка, дай лобик.
Она пощупала ему лоб, покачала головой.
— Горячий. Ты что ему даёшь?
— Парацетамол детский, промываю нос. Обильное питьё.
— Промываешь — и всё? А капли?
— Я не капаю сосудосуживающие без необходимости. Педиатр сказал — только если совсем не дышит.
Тамара Григорьевна поджала губы. Достала из сумки пузырёк — синий, с розовой крышкой.
— Вот. Проверенное средство. Мы Вадика так лечили. За три дня на ноги ставило.
— Спасибо, но у меня есть всё, что нужно.
— Катюш, я же вижу — не справляешься. Ребёнок болеет, а ты в компьютере сидишь.
— Я работаю.
— Вот именно. Работаешь, а не лечишь.
Катя почувствовала, как холодеют пальцы. Это было знакомое ощущение — предвестник того, что она обычно давила на корню.
Тамара Григорьевна тем временем присела рядом с Тёмой. Достала из сумки плед — толстый, шерстяной, в клетку.
— Так. Давай-ка тебя укутаем по-человечески. Мама вон в одной футболочке держит, а у тебя температура.
— Тамара Григорьевна, ему нельзя перегреваться.
— Это кто тебе такое сказал?
— Врач.
— Какой врач? Что они понимают, эти молодые. Мы сорок лет лечили — и ничего, выросли.
Она укутала Тёму так плотно, что он стал похож на куколку тутового шелкопряда. Катя видела, как он начинает потеть — лоб заблестел, щёки порозовели.
— Ребёнку жарко.
— Ничего ему не жарко. Пропотеет — и всё выйдет.
Тамара Григорьевна погладила внука по голове и вдруг сказала — громко, чётко, будто объявляла оценки на педсовете:
— Мать не справляется — вот он и болеет. То в садике сидит до последнего, то раздетый бегает. Я Вадиму говорила: следи, чтоб одевали нормально.
Тёма смотрел на бабушку снизу вверх. Потом перевёл взгляд на маму.
Катя стояла посреди комнаты, и руки у неё чуть дрожали.
— Тамара Григорьевна, — сказала она медленно, — я прошу вас не говорить при ребёнке, что я не справляюсь.
Повисла пауза.
— А что я такого сказала?
— То, что услышал мой сын.
Тамара Григорьевна выпрямилась. Глаза у неё стали другими — не тёплыми, не бабушкиными. Завучевскими.
— Катя. Я тридцать лет в школе отработала. Я вырастила сына одна. Я знаю, как обращаться с детьми. И если говорю — значит, вижу.
— Вы видите то, что хотите видеть.
— Вот как.
Она поднялась. Медленно, с достоинством.
— Ну, раз я тут лишняя...
— Я не говорила, что вы лишняя.
— А что ты говорила? Что я лезу? Что не нужна моя помощь?
— Я сказала — не надо при ребёнке.
— Ясно. Всё ясно.
Тамара Григорьевна взяла сумку. Прошла в прихожую. Надела сапоги — молча, демонстративно. Перед тем как открыть дверь, обернулась.
— Я только хотела помочь. Но, видимо, это теперь не ценится.
Дверь закрылась — мягко, почти без звука. Это было хуже, чем если бы хлопнула.
Вечером Вадим вернулся раньше обычного. Снял очки ещё в прихожей — Катя заметила.
— Мама звонила.
— Я так и подумала.
— Говорит, ты её выгнала.
Катя складывала Тёмино бельё — футболки, трусы, носки. Движения были точные, механические.
— Я попросила не говорить при сыне, что я плохая мать.
— Она так не говорила.
— Она сказала: «мать не справляется». При Тёме.
Вадим потёр переносицу. Надел очки обратно.
— Кать, ну она же не со зла. Она переживает.
— За кого?
— За Тёмку. За нас.
— За нас — или за то, что всё идёт не так, как она хочет?
Он помолчал. Потом сказал — тихо, устало:
— Ты её обидела.
Катя положила последнюю пару носков. Закрыла ящик.
— Спокойной ночи, Вадим.
Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Рядом сопел Вадим — он уснул быстро, как всегда. Как человек, у которого всё в порядке.
Катя думала.
Не о свекрови. Не о каплях, не о пледе, не о контейнерах с борщом.
Она думала о том, что за пять лет брака ни разу — ни единого раза — Вадим не сказал матери: «Мам, ты не права».
И злилась она не на Тамару Григорьевну.
Она злилась на него.
Дворец
Суббота началась с запаха блинов.
Катя не пекла блинов. Она вообще ещё не вставала — лежала, смотрела на серый ноябрьский свет в окне. Из кухни доносились голоса: Вадим, Тёма, и — разумеется — Тамара Григорьевна.
Катя не помнила, чтобы кто-то звонил в дверь.
Она накинула халат и вышла. На кухне было тесно и жарко: сковородка шипела, Тёма сидел на высоком стуле, перемазанный сметаной, Тамара Григорьевна командовала процессом.
— Вадик, не переворачивай рано. Ты как будто первый раз.
— Доброе утро, — сказала Катя.
— О, проснулась! — Тамара Григорьевна улыбнулась. — Садись, сейчас покормим. Мы тут с мужчинами уже дел наворотили.
Катя посмотрела на мужа. Он избегал её взгляда — очень внимательно переворачивал блин.
— Тамара Григорьевна, вы давно здесь?
— С восьми. Я ж говорила Вадику — заберу Тёмочку на выходные. Дать тебе отдохнуть. Ты же устала.
— Вы мне не говорили.
— А я мужу твоему говорила. Он что, не передал?
Вадим всё ещё смотрел на сковородку.
— Я забыл, — сказал он тихо.
— Ничего страшного, — Тамара Григорьевна махнула рукой. — Главное, что я уже тут. Тёмочка, хочешь к бабушке на выходные?
— Да! Во дворец!
— Вот видишь, — она повернулась к Кате. — Ребёнок сам просится.
Катя налила себе кофе. Руки были спокойные. Странно спокойные.
— Тёма, доедай. Мне нужно поговорить с папой.
Она вышла в коридор. Вадим вышел следом — не сразу, словно надеялся, что она передумает.
— Почему ты не сказал?
— Кать, я правда забыл. Много работы было.
— Ты забыл сказать, что твоя мать хочет забрать нашего сына на выходные?
— Ну забыл. Бывает.
— Вадим.
Он снял очки. Потёр глаза.
— Ну что ты хочешь? Чтоб я ей отказал? Она обидится.
— А если я обижусь?
— Ты не обижаешься. Ты просто... — он замялся.
— Что?
— Ты вечно всё усложняешь.
Он надел очки и вернулся на кухню. Катя осталась стоять в коридоре. Из кухни доносился смех Тёмы и голос Тамары Григорьевны:
— Вадик, а помнишь, как я тебя блинами кормила? Ты такой же маленький был...
Тёма уехал к бабушке в три часа дня. С рюкзаком, в котором лежала пижама, запасные штаны и плюшевый слон по имени Хобот.
Катя стояла у окна и смотрела, как машина Тамары Григорьевны выезжает со двора. Тёма махал из заднего окна. Катя помахала в ответ.
Вадим ушёл на рыбалку. «Давно собирался», — сказал он, не глядя в глаза. Катя не стала спорить.
Квартира была пустой и тихой. Катя села за ноутбук, открыла рабочий файл. Закрыла. Открыла снова. Закрыла.
Пошла мыть посуду.
Тамара Григорьевна привезла Тёму в воскресенье вечером, в восьмом часу. Катя открыла дверь и сразу поняла: что-то не так.
Тёма был перевозбуждённый, громкий, дёрганый. Глаза блестели, щёки горели — не от температуры, от перевозбуждения.
— Мама! Мы ели пиццу! И торт! И смотрели мультики до ночи! И бабушка сказала, что я уже большой!
Тамара Григорьевна стояла в дверях, довольная.
— Побаловала немножко. Что, нельзя?
— Тёма, иди мой руки, — сказала Катя ровно.
— Не хочу!
— Тёма.
— Не буду!
Он вывернулся и побежал в комнату. Хлопнул дверью — откуда только научился.
Тамара Григорьевна пожала плечами.
— Устал, бывает. Ну, я пойду.
— Тамара Григорьевна. У него режим.
— Ой, какой режим. Выходные же. Я ему сказала: у бабушки можно то, что дома нельзя. Он же ребёнок, ему нужна радость.
Она чмокнула воздух возле Катиной щеки и ушла.
Следующие два часа были адом.
Тёма отказывался есть — «не хочу суп, хочу пиццу». Отказывался чистить зубы — «бабушка не заставляет». Отказывался ложиться — «бабушка сказала, я уже большой и могу сам решать».
Катя пыталась говорить спокойно. Пыталась договариваться. Пыталась объяснять.
В половине десятого она сорвалась.
— Хватит! — голос получился резким, чужим. — Ты ляжешь сейчас, потому что я так сказала!
Тёма замер. Губы задрожали.
— Ты злая! Я к бабушке хочу! Она добрая! Она меня любит!
Он заплакал — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку.
Катя стояла над ним и чувствовала, как что-то внутри ломается. Не с треском, не сразу — медленно, по миллиметру.
— Тёма... — она протянула руку, чтобы погладить его по голове.
— Уходи!
Она вышла из комнаты.
В ванной было тихо. Катя закрыла дверь, включила воду и села на край ванны.
Плакала она беззвучно — научилась за пять лет.
В дверь постучали.
— Кать, ты чего там? — голос Вадима был недовольным. — Тёмка орёт.
— Я сейчас.
— Чего ты опять?
Она не ответила.
Ночью, когда все уснули, Катя сидела на кухне и пила холодный чай.
Она думала о том, что проигрывает. Не свекрови — та даже не знает, что идёт война. Не мужу — тот просто не замечает.
Она проигрывала сама себе.
Тёма выбрал бабушку. Конечно, выбрал — та не заставляет, не ограничивает, не говорит «нельзя». Легко быть добрым, когда не несёшь ответственности.
Катя посмотрела на раковину. Посуда была чистая — она перемыла её дважды за вечер.
Мыть было нечего.
И это было хуже всего.
Разговор
Решение пришло утром в понедельник — просто и ясно, как пробуждение.
Катя стояла у окна, смотрела, как Вадим выруливает со двора, и понимала: так продолжаться не может. Не потому что она устала — устала она давно. А потому что вчера её сын сказал, что бабушка его любит. А она, мама, — злая.
Это был не каприз четырёхлетки. Это было то, во что он начинал верить.
Катя достала телефон. Набрала номер.
— Тамара Григорьевна, добрый день. Вы можете сегодня заехать? Хочу поговорить. Без Тёмы, он в садике.
Пауза на том конце была долгой.
— Случилось что-то?
— Нет. Просто поговорить.
— Ну хорошо. Буду к двум.
Катя приготовила кофе. Достала печенье — то самое, шоколадное, которое свекровь любила. Расставила чашки.
Потом убрала печенье обратно в шкаф.
В два часа раздался звонок в дверь. Тамара Григорьевна вошла настороженно — без обычной хозяйской уверенности. Сняла пальто, села за стол.
— Ну, рассказывай. Что такого срочного?
Катя налила ей кофе. Себе налила тоже, хотя пить не собиралась.
— Тамара Григорьевна. Я хочу поговорить о границах.
— О чём?
— О том, кто принимает решения, касающиеся Тёмы.
Свекровь подняла брови.
— Катюш, ты о чём?
— Я о том, что вчера мой сын сказал, что я злая, а бабушка добрая. Потому что вы разрешаете ему всё, а я — нет.
— Ну а что плохого? Бабушка и должна баловать.
— Баловать — это одно. А говорить ребёнку, что у бабушки можно то, что дома нельзя — это другое.
Тамара Григорьевна поставила чашку.
— Катя, я не понимаю, к чему ты ведёшь.
— Я веду к тому, что я — его мать. Я устанавливаю правила. Не вы.
Повисла тишина.
— Так, — сказала Тамара Григорьевна медленно. — Понятно.
— Я не хочу ссориться. Я хочу, чтобы вы понимали: режим, питание, воспитание — это моя ответственность. И когда вы приезжаете без звонка, забираете его без спроса, говорите при нём, что я не справляюсь — вы не помогаете. Вы подрываете мой авторитет.
— Авторитет, — повторила свекровь. В её голосе появился металл. — Значит, авторитет.
— Да.
— А то, что я сына одна вырастила — это ничего не значит?
— Это значит многое. Но это не значит, что вы можете воспитывать моего сына так, как считаете нужным.
Тамара Григорьевна встала. Стул скрипнул по полу.
— Я тридцать лет отработала с детьми. Тридцать. Я подняла Вадима без отца, без денег, без помощи. И теперь ты — ты! — будешь мне указывать, как обращаться с внуком?
— Я не указываю. Я прошу уважать мои решения.
— А я, значит, не уважаю?
— Когда говорите Тёме, что мама не умеет варить суп — не уважаете.
Свекровь осеклась.
— Это он тебе сказал?
— Да.
— Я пошутила.
— Он не понял, что это шутка.
Тамара Григорьевна стояла посреди кухни — большая, возмущённая, но впервые за всё время — растерянная.
— Значит, я тут лишняя, — сказала она. — Значит, не нужна моя помощь. Не нужны мои обеды, мои советы, моё время.
— Нужны. Но на моих условиях.
— На твоих условиях! — она почти выкрикнула это. — А кто ты такая, чтобы ставить условия? Я невесток видала — знаю, какие бывают. Но чтоб так...
— Так — это как?
— Неблагодарно!
Она схватила сумку, накинула пальто.
— Я своему сыну скажу. Посмотрим, что он ответит.
— Скажите.
Тамара Григорьевна замерла у двери. Обернулась.
— Ты об этом пожалеешь.
— Может быть.
Дверь хлопнула.
Катя осталась стоять на кухне. Кофе в чашках остывал. За окном начинался дождь — мелкий, ноябрьский, серый.
Она не чувствовала облегчения. Не чувствовала победы. Чувствовала — пустоту. И страх. И что-то ещё, чему не было названия.
Но руки не тянулись к раковине.
Вадим вернулся в семь. Снял очки ещё в лифте — Катя услышала, как он возится с ключами.
Вошёл. Посмотрел на неё.
— Мама звонила.
— Знаю.
— Плакала.
— Мне жаль.
— Тебе жаль? — он повысил голос. — Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я сказала ей, что решения о Тёме принимаю я. Это преступление?
— Ты её унизила!
— Я попросила уважать границы.
— Какие границы, Катя? Это моя мать!
— А я — мать твоего сына. И жена. Ты когда-нибудь думал об этом?
Он замолчал. Очки лежали в кармане — и он выглядел странно без них. Уязвимо.
— Ты что, хочешь, чтоб я выбирал? — спросил он тихо.
— Я хочу, чтобы ты хоть раз встал на мою сторону. Хоть раз сказал ей: «Мам, Катя права».
— Но она же...
— Что?
— Она хочет как лучше.
Катя кивнула. Почему-то ей стало смешно — не весело, а горько.
— Знаешь, Вадим. Я много лет слышу эту фразу. «Хочет как лучше». А я устала от того, как она хочет. И от того, что ты этого не видишь.
Она взяла куртку.
— Пойду пройдусь. Тёму заберёшь сам.
— Катя...
Она закрыла дверь и вышла под дождь.
Она дошла до сквера, села на мокрую скамейку. Дождь бил по капюшону, стекал по рукавам. Было холодно — и хорошо. Чисто.
Катя не знала, правильно ли она поступила. Может, нужно было мягче. Может, нужно было вообще молчать.
Но впервые за пять лет она сказала то, что думала. Не спрятала. Не проглотила.
Телефон завибрировал. Сообщение от Вадима: «Тёму забрал. Поужинали. Когда придёшь?»
Она не ответила сразу.
Сидела и смотрела, как ветер срывает последние листья с клёна. Жёлтые, мокрые, они кружились в свете фонаря и падали на асфальт.
Потом встала и пошла домой.
Новый баланс
Прошёл месяц.
Ноябрь перетёк в декабрь, первый снег выпал и растаял, выпал снова — и остался. Ростов не любил зиму, но она всё равно приходила.
Тамара Григорьевна приезжала теперь реже.
Не раз в три дня — раз в неделю. И всегда звонила заранее: «Катюш, я хотела бы завтра заехать. Можно?»
Катя говорила: можно.
Контейнеры свекровь всё ещё привозила — борщ, котлеты, иногда винегрет. Катя принимала их без споров. В конце концов, борщ и правда был вкусный.
Но комментариев стало меньше. «Мать не справляется» — больше ни разу. «Не умеешь готовить» — тоже.
Тамара Григорьевна говорила теперь осторожнее. Не мягче — она не умела мягко. Но осторожнее. Как человек, который ступил на лёд и не уверен, выдержит ли.
Вадим оттаивал медленно.
Первую неделю после разговора он почти не разговаривал с Катей — отвечал односложно, смотрел мимо, уходил в телефон. Обиделся. Катя понимала.
Но однажды вечером он вдруг сказал:
— Мама звонила. Сказала, что хочет забрать Тёму на выходные.
Катя напряглась.
— И что ты ответил?
— Сказал, что спрошу у тебя.
Она посмотрела на него. Он стоял у холодильника, в руках — пакет молока.
— Вадим, — сказала она медленно, — ты сейчас серьёзно?
— Ну да. А что?
— Ничего.
Она отвернулась, чтобы он не увидел, как она улыбается.
Через две недели случилось ещё кое-что.
Тамара Григорьевна позвонила — не Кате, Вадиму. Катя слышала разговор из кухни.
— Мам, ну я не знаю... Надо у Кати спросить... Да, понимаю. Но мы сами разберёмся.
«Сами разберёмся».
Катя застыла с тарелкой в руках.
Вадим сказал это спокойно, буднично — как будто говорил так всегда. Но она знала: он не говорил так никогда.
Он положил трубку и вошёл на кухню.
— Мама хотела, чтоб мы на Новый год к ней приехали. Я сказал, что мы ещё не решили.
— Спасибо.
Он пожал плечами.
— Ну, это ж правда.
Катя ничего не ответила. Просто поставила тарелку на сушилку — аккуратно, не торопясь.
Посуду она мыла теперь один раз в день. Как нормальные люди.
Тёма по-прежнему любил бабушку.
Он бежал к ней, когда она приезжала, показывал рисунки, рассказывал про садик. Тамара Григорьевна слушала, кивала, гладила его по голове.
Контейнеры она теперь убирала в холодильник сама — молча, не комментируя.
Один раз Катя услышала, как она говорит Тёме:
— Бабушка очень тебя любит. Но слушаться надо маму. Мама главная.
Тёма кивнул — рассеянно, не вникая. Он был занят конструктором.
Но он кивнул.
Вечер. Катя укладывала Тёму спать.
Он лежал под одеялом, сонный, тёплый. Хобот — плюшевый слон — торчал из-под подушки.
— Мам, — сказал Тёма, — а бабушка на тебя обиделась?
Катя помолчала.
— Немножко. Но мы помиримся.
— А почему она обиделась?
— Потому что мы с ней думали по-разному. Так бывает у взрослых.
Тёма помолчал.
— Взрослые тоже ссорятся?
— Да. Но потом мирятся. И учатся.
— Чему учатся?
Катя улыбнулась.
— Разговаривать. Слышать друг друга. Это сложно.
Тёма зевнул.
— А ты научилась?
— Учусь, малыш. Всё ещё учусь.
Она поцеловала его в лоб и вышла.
На кухне горел свет. Вадим сидел за столом, смотрел в телефон.
— Уснул? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да.
Катя налила себе чай. Села напротив.
— Вадим.
— М?
— Спасибо.
Он поднял глаза.
— За что?
— За «сами разберёмся».
Он помолчал. Потом снял очки — медленно, аккуратно — и положил на стол.
— Я знаю, что был... ну, не на твоей стороне. Долго.
— Знаю.
— Мне сложно с мамой. Она... — он запнулся. — Она всегда была одна. И я был один. Мы привыкли, что она решает. А тут ты.
— Я не хочу с ней воевать.
— Я знаю.
— Я хочу, чтобы она была бабушкой. Просто бабушкой. А не вторым родителем.
Вадим кивнул.
— Я попробую. Это... ну, это не сразу получится.
— Я понимаю.
Они сидели в тишине. За окном падал снег — мелкий, редкий, первый настоящий снег этой зимы.
Катя подумала: это не победа. Не поражение. Просто — новые правила.
И тишина, в которой можно дышать.