Тот вечер пятницы обещал быть таким же, как и сотни других — уставшим, пропахшим остывшим кофе и тихим гулом компьютера, в котором тонули последние рабочие мысли.
— Ульяна, тебе звонили из какой-то нотариальной конторы, — голос Саши прозвучал из прихожей, отвлекая её от экрана, усыпанного незаконченными документами. — Я записал номер.
Он вошел в комнату и протянул ей клочок бумаги, на котором было небрежно нацарапано несколько цифр. Ульяна с трудом оторвала взгляд от монитора, где она в пятый раз перепроверяла договор для вечно недовольного директора.
— Нотариус? — удивленно подняла она брови. — Странно. Может, ошиблись номером?
Она взяла листок, и на её лбу легла легкая складка недоумения.
— Не думаю, — Саша уже поворачивался к выходу, его манила кухня, где их четырехлетняя Мила с упоением возилась с цветными карандашами. — Спрашивали именно тебя, по имени-отчеству. Сказали: «Перезвони срочно». Пожал плечами и удалился, оставив её наедине с этим странным клочком бумаги.
Ульяна с сомнением посмотрела на номер. День и так выдался невыносимым: начальник трижды возвращал один и тот же договор, клиенты засыпали срочными запросами, а через час нужно было бежать за дочкой в сад. Но что-то в интонации мужа, какая-то особая значимость, заставило её отложить все дела и набрать незнакомый номер прямо сейчас, в эту самую минуту.
— Добрый день, Ульяна Викторовна, — раздался в трубке чёткий, профессиональный голос, не оставляющий места для сомнений. — Нотариус Соколов, Игорь Петрович. Спасибо, что перезвонили так быстро. У меня для вас неожиданная новость.
Он сделал небольшую паузу, будто давая ей подготовиться.
— Ваш дедушка, Виктор Николаевич Сомов, оставил завещание. В вашу пользу.
Ульяна растерянно моргнула, будто от яркого света. Дедушка. Тот самый, суровый и молчаливый, с которым они не виделись и не общались последние пятнадцать лет. Тот, чье имя в их семье стало почти что ругательством.
— Но как? Он же… — она запнулась, горло внезапно сжалось, и она не могла подобрать нужных слов, чтобы закончить фразу.
— Скончался две недели назад, — деликатно, но твердо подсказал нотариус. — Согласно его воле, вы являетесь единственной наследницей его дома в деревне Сосновка. Вам необходимо в ближайшее время приехать в контору для оформления всех необходимых документов.
Когда разговор закончился, Ульяна ещё долго сидела, не двигаясь, сжав в ладони телефон и глядя в одну точку на стене, но не видя её. Перед её глазами вставал образ деда Виктора, отца её мамы, человека с жесткими руками и неожиданно добрыми глазами, который учил её различать птичьи трели и который навсегда исчез из их жизни после одного громкого, разрушительного скандала. Она была тогда подростком, и эта потеря болела тихой, ноющей болью все эти годы. А теперь он… оставил ей дом. Почему ей? Почему не кому-то другому, из тех родственников, что жили рядом? Что вообще происходило в его жизни все эти годы?
Саша, заглянув в комнату, сразу заметил её бледное, застывшее лицо.
— Кажется, — медленно, с расстановкой, проговорила Ульяна, всё ещё не веря собственным словам, — мы теперь владельцы дома. В Сосновке.
Дорога в Сосновку заняла почти два часа. Ульяна нервничала, её пальцы бессознательно вцепились в кожу сиденья, пока за окном мелькали однообразные поля и перелески. Воспоминания накатывали тяжёлыми, густыми волнами: летние каникулы, запах нагретой солнцем пыли в саду, сладкий вкус антоновки, скрип половиц в старом доме по ночам. И тот последний, страшный визит, закончившийся криками и хлопнувшей дверью.
— Ты была здесь раньше? — спросил Саша, сворачивая на ухабистую просёлочную дорогу, ведущую к деревне.
— Давно, — тихо ответила Ульяна, глядя в окно. — В детстве. Мы приезжали каждое лето, пока мои родители не поссорились с дедом окончательно. Потом мама запретила даже упоминать его имя.
И тут дом показался из-за поворота. Двухэтажный, из темного бревна, с высокой, поросшей мхом крышей и старым, сильно разросшимся яблоневым садом. Он выглядел немного обветшалым, одиноким, но при этом невероятно крепким, стоящим на земле намертво. Ульяна почувствовала, как к её горлу снова подкатил знакомый тугой комок. Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего.
— Солидно, — тихо присвистнул Саша, паркуя машину у покосившейся деревянной калитки. — Я не думал, что он настолько… большой.
Они молча вышли из машины. Ульяна медленно, почти нерешительно, прошла через скрипучую калитку. Двор был густо заросший травой по колено, но яблони всё так же стояли ровными, знакомыми до боли рядами — по ним она с дедом лазила, взбираясь по шаткой лестнице к самым верхним, самым румяным яблокам.
— Никак, наследница пожаловала, — раздался из-за забора скрипучий, пронзительный женский голос.
Из соседнего двора выглянула пожилая женщина в цветастом платке, накинутом на плечи поверх простенького платья.
— Здравствуйте, — растерянно произнесла Ульяна.
— Я Клавдия Петровна, соседка твоего деда, Виктора Николаевича, — отчеканила женщина, окидывая её цепким, оценивающим взглядом. — Помню тебя совсем малышкой, а теперь вон какая выросла… А это, поди, муж твой?
— Да, это Саша, — кивнула Ульяна, чувствуя себя немного школьницей под этим пристальным взглядом.
— Добрый день, — вежливо кивнул Саша.
— Ну, проходите, проходите в дом, чего на улице стоять, — вдруг засуетилась Клавдия Петровна, доставая из кармана фартука туго набитый связкой ключей. — У меня ключи запасные есть. Виктор Николаевич всегда оставлял, на всякий случай. — Она нашла нужный ключ и протянула его Ульяне. — Он, знаешь ли, до самого последнего дня надеялся, что ты приедешь. Часто о тебе говорил.
Эти простые слова кольнули Ульяну прямо в сердце, остро и неожиданно. Неужели дед все эти годы ждал её? Но почему же, почему сам ни разу не позвонил, не написал, не попытался сделать шаг навстречу?
Дверь со скрипом поддалась. Дом внутри пах старым деревом, сухими травами, разлитой тишиной и годами одиночества. Ульяна осторожно, почти на цыпочках, прошла по темному коридору, касаясь ладонью шершавой, прохладной поверхности стены, и каждый нерв в её теле трепетал от нахлынувших, давно забытых ощущений.
Воздух в доме был густой и неподвижный, будто время здесь уснуло пятнадцать лет назад, затаив дыхание в ожидании. Каждая комната, каждый уголок хранили отголоски прошлого, словно старые фотографии, проявленные прямо на стенах. Вот здесь, под этим самым окном, залитым теперь вечерним солнцем, стояла её железная кровать, и она засыпала под мерный стрекот кузнечиков. А там, в гостиной, у массивного стола с потертой клеенкой, дед, хмуря седые брови, учил её азам шахмат, и от его твердого «шах» у неё по спине бежали мурашки.
— Я тут кое-что сохранила для тебя, — голос Клавдии Петровны, прозвучавший совсем рядом, заставил Ульяну вздрогнуть и оторваться от созерцания знакомых очертаний. Соседка протянула ей потёртый, с выцветшим корешком фотоальбом. — Виктор Николаевич наказывал передать, если появишься. Берег его.
Ульяна взяла альбом дрожащими, внезапно вспотевшими руками, ощутив под пальцами шершавую кожу обложки, в которой был заключен целый мир.
— Спасибо вам большое, — прошептала она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
— Пойду я, не буду мешать, — кивнула Клавдия Петровна, направляясь к выходу. — Осваивайтесь. Если что нужно будет — заходите, не стесняйтесь. Я третий дом по улице, с синими ставнями.
Когда дверь за соседкой закрылась, в доме воцарилась глубокая, звенящая тишина. Саша мягко обнял Ульяну за плечи, притянув к себе.
— Ну что, — тихо сказал он, — пойдем осматривать наше новое, внезапно свалившееся с неба, имущество?
Они медленно, не спеша, двинулись по комнатам, и их шаги отдавались глухим эхом в пустоте. Дом был по-настоящему просторным: четыре большие комнаты с высокими потолками, огромная кухня с русской печью, застекленная веранда, выходящая в сад. Мебель — старая, добротная, из темного дерева, пахшая воском и временем. В углу гостиной зияло рыжее пятно сырости — тут явно протекала крыша. Оконные рамы перекосило, и сквозь щели дул легкий сквозняк. Но в целом, дом стоял крепко, его стены дышали надежностью и силой.
— Как думаешь, — практичным тоном поинтересовался Саша, когда они вышли в заросший, но все еще прекрасный сад, — сколько примерно может стоить такая недвижимость?
— Не знаю, — пожала плечами Ульяна, глядя на яблони, с которых вот-вот должен был начаться листопад. — Но если продать… можно погасить изрядную часть нашей ипотеки. Снять с себя этот камень.
— Разумное решение, — сразу согласился Саша, засунув руки в карманы. — Хотя и жалко, конечно. Место-то какое… Простор, тишина, воздух чистый. Миле бы тут раздолье было, бегала бы по этому саду… Но это же нереально — жить здесь постоянно.
— До твоего офиса два часа езды в одну сторону, до моего — столько же, — перечислила Ульяна, снова ощущая тяжесть взрослых решений. — Да и садик у Милы в городе, её кружки…
— Согласен, — кивнул Саша. — Не самый практичный вариант. Но давай не будем торопиться с решением, хорошо? Подумаем.
Воскресный обед у Евгении Яновны, как всегда, проходил по раз и навсегда заведенному сценарию. Ульяна с Сашей и Милой приехали ровно к двум, стол был уже накрыт, а свекровь, расспрашивая внучку о её успехах в садике, уже успела деликатно, но весьма последовательно покритиковать невестку.
— Опять ты вся осунулась, похудела, — сокрушенно качая головой, констатировала Евгения Яновна, ставя перед Ульяной полную до краев тарелку супа. — Себя совсем не бережешь. И мужа, я смотрю, не кормишь нормально. Сашенька, да ты совсем исхудал!
— Мама, я в полном порядке, — засмеялся Саша, подмигнув жене через стол.
— Евгения Яновна, у нас, кстати, новости, — поспешила перевести тему Ульяна, чувствуя, как нарастает знакомое раздражение. — Мне дом в наследство достался. От деда.
Свекровь замерла с половником в руке, и ее лицо выразило крайнюю степень заинтересованности.
— Дом? Настоящий? Где?
— В Сосновке, — пояснил Саша. — Это в восьмидесяти километрах отсюда. Мы вчера как раз ездили смотреть. Двухэтажный, с большим садом.
Глаза Евгении Яновны буквально загорелись хищным, восторженным блеском.
— Так, это же замечательно! — воскликнула она, оживляясь всем телом. — Я всегда мечтала о домике в деревне! И сад, говоришь? Огород можно разбить, свои овощи, зелень выращивать. Вы только представьте, какие сейчас цены на продукты в магазинах? А так — всё своё, экологически чистое!
— Мы ещё не решили, что с ним делать, — осторожно заметила Ульяна, чувствуя легкую панику. — Скорее всего, продадим.
— Продадим? — Евгения Яновна округлила глаза с таким видом, будто невестка предложила сжечь фамильные драгоценности. — Такое богатство… Да ты с ума сошла, девочка! Это же возможность, которая раз в жизни выпадает!
— Но он так далеко, — попыталась возразить Ульяна.
— Ерунда! Восемьдесят километров — это ничего по нынешним временам! — отмахнулась свекровь. — Вот я, например, могла бы там жить постоянно, присматривать за всем. А вы бы с Милочкой приезжали на выходные. Свежий воздух, парное молоко, ягоды прямо с грядки… Что может быть лучше?
Ульяна перевела взгляд на Сашу, поймав его понимающий взгляд. Вот так поворот, — кричало её выражение лица. Только этого не хватало. Свекровь уже решила, что этот дом теперь касается и её напрямую.
— Евгения Яновна, дом требует серьезного ремонта, — попыталась объяснить Ульяна, стараясь говорить спокойно. — И потом, зимой там, наверное, очень сложно…
— Не говори глупостей, — снова отмахнулась та, словно от назойливой мухи. — В деревне всегда найдется пара работящих мужиков, которые всё починят за копейки. А на зиму? Что же, на зиму буду приезжать к вам в город, помогать с Милочкой.
До самого конца обеда Евгения Яновна говорила исключительно о доме. О том, какие грядки она разобьёт, как обустроит комнаты, какие шторы повесит на окна. Ульяна молчала, сжимая в коленях под столом салфетку и чувствуя, как внутри закипает тихое, но яростное раздражение. Этот дом принадлежал её деду. Это её наследство, её кровь, её воспоминания. И решать его судьбу должна она, а не кто-либо другой.
— Мы ещё подумаем, — твёрдо, почти холодно сказала Ульяна, когда они уже прощались в прихожей. — Ничего ещё не решено окончательно.
— Конечно, конечно, — закивала Евгения Яновна с таким видом, будто всё было уже давно предрешено и обсуждению не подлежало. — Сашенька, загляни ко мне завтра после работы, я тебе семена передам для сада. У меня знакомая дачница, она такие чудесные сорта выводит!
— Мама уже мысленно переехала в этот дом и распланировала грядки, так что, похоже, продавать мы его не будем, — с лёгкой иронией констатировал Саша, когда они, вернувшись домой и уложив наконец спать уставшую Милу, остались наедине на кухне.
Ульяна застыла у раковины, не веря своим ушам, и капли воды с посуды, которую она мыла, медленно стекали по её неподвижным пальцам.
— Что? — выдавила она, поворачиваясь к мужу.
— Прости, но ну это же отличная, в сущности, идея, — Саша развёл руками, как бы призывая её к здравому смыслу. — Мама давно мечтала перебраться поближе к природе, ты же знаешь, у неё эти вечные проблемы с суставами, врачи в один голос рекомендуют свежий воздух и покой.
— Саша, — Ульяна сделала настолько глубокий вдох, что у неё закружилась голова, пытаясь выдавить из себя спокойные, взвешенные слова. — Это мой дом. Моё наследство. От моего деда. Я даже все документы ещё не до конца оформила, не успела осознать, а твоя мама уже мысленно расставила там свою мебель и разбила огород!
— Но ты же сама говорила, что хочешь его продать, — возразил Саша, и в его голосе прозвучали нотки искреннего недоумения. — Какая, в сущности, разница? Продадим незнакомцам или пусть мама там спокойно живёт? Она будет только рада.
— Большая разница! — голос Ульяны вдруг сорвался, став выше и острее. — Если продать, мы получим деньги и погасим добрую часть нашей ипотеки, облегчим себе жизнь! А если там поселится твоя мама, что получим мы? Новую обязанность — каждые выходные мотаться за восемьдесят километров, чтобы что-то починить, помочь, привезти!
— Не преувеличивай, — нахмурился Саша, и его брови сдвинулись в знакомую строгую черту. — Мама самодостаточный человек, она всё сама обустроит, ты даже не заметишь её присутствия там. И потом… — он смягчил интонацию, подходя ближе, — это же прекрасная возможность для Милы! Проводить время на природе, дышать настоящим воздухом! Ты же сама постоянно говоришь, что ей не хватает простора и свободы!
Ульяна смотрела на мужа с нарастающим недоумением, почти ужасом. Неужели он настолько не понимал, что дело вовсе не в доме и не в его практической пользе, а в самом принципе происходящего? Как он мог принимать такое решение, вернее, даже не решение, а одобрять уже принятое его матерью решение, даже не спросив её, не посоветовавшись?
— Я не согласна, — твёрдо, отчеканивая каждое слово, сказала она, чувствуя, как дрожь поднимается изнутри. — Это мой дом, и я хочу его продать.
— Ульяна, ну что ты как маленькая, капризничаешь? — раздражённо бросил Саша, и это «как маленькая» кольнуло её больнее любого оскорбления. — Мама уже вся воодушевилась, строит планы, звонит знакомым! Нельзя же ей теперь отказывать, рушить её надежды!
— То есть ей отказывать нельзя, а мне — можно? — голос Ульяны внезапно задрожал, предательски выдав всю накопившуюся обиду. — Это моё наследство, Саша! Мой дед, с которым я не виделась пятнадцать лет и который, возможно, именно так хотел помириться, оставил этот дом мне! Его последний подарок, его извинение! И что теперь? Я должна просто взять и отдать его твоей маме, как какую-то старую кофту?
— Мы не «отдаём»! — попытался смягчить ситуацию Саша, понизив голос. — Ты всё так же останешься владелицей на бумаге. Просто мама будет там жить, присматривать. Какая, в сущности, разница?
— Огромная! — выдохнула Ульяна, чувствуя, как к глазам горячей волной подступают предательские слёзы. — Знаешь, что? Я устала. Давай просто… давай вернёмся к этому разговору, когда ты будешь готов услышать не свою маму, а меня.
Она развернулась и ушла в спальню, громко, но без хлопка, закрыв за собой дверь, будто пытаясь отгородиться от несправедливого мира.
Это был их первый по-настоящему серьёзный конфликт за все пять лет брака. Раньше они всегда находили компромисс, уважали мнение и личное пространство друг друга. Что же изменилось теперь, с появлением этого дома? Утром, когда Ульяна встала собираться на работу, Саша уже ушёл, оставив на кухонном столе короткую записку, что он заберёт Милу из садика и сам приготовит ужин. Ни единого слова о вчерашнем разговоре. Типичный Сашин подход — сделать вид, что ничего не произошло, загладить вину маленькими услугами и надеяться, что проблема как-нибудь рассосётся сама собой.
В офисе Ульяна не могла сосредоточиться; документы расплывались перед глазами, а в ушах стоял эхо вчерашнего спора. Перед ней всё время стоял образ дедушкиного дома, тёплого, пахнущего деревом и тишиной, вокруг которого с такой лёгкостью разгорелась эта буря. Почему Саша не понимал её чувств? Неужели мнение и сиюминутный порыв свекрови для него теперь важнее её, жениных, желаний и права распоряжаться тем, что по праву принадлежало ей?
Вечером дома её ждал новый, неприятный сюрприз. Евгения Яновна собственной персоной восседала на их кухне и с упоением играла с Милой в куклы.
— А вот и наша Ульяночка вернулась! — радостно, с неподдельным восторгом воскликнула свекровь, будто между ними не было ни малейшей напряженности. — А мы тут с Милочкой в дочки-матери развлекаемся! Саша, твоя жена пришла!
Саша вышел из гостиной с таким виноватым и растерянным видом, что всё стало ясно без слов.
— Мама заехала… на чай, — пробормотал он, избегая встречаться с Ульяной взглядом.
— Я тут всё думаю о нашем доме, — начала Евгения Яновна без всяких предисловий, отпуская Милу. — Надо бы съездить, оценить обстановку, так сказать, посмотреть, что там и как. Может, уже завтра и отправимся все вместе?
Ульяна бросила быстрый, испепеляющий взгляд на мужа. Тот старательно изучал рисунок на кафельном полу, словно впервые видел его.
— Евгения Яновна, — сказала Ульяна, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал мягко, но не дрожал. — Я ещё не приняла окончательного решения, что делать с этим домом.
— Да что тут, милая, решать-то? — с лёгкостью отмахнулась свекровь, будто речь шла о походе в магазин. — Я уже, между прочим, и кое-какие вещички собрала в сумку. Первое время поживу там, осмотрюсь, составлю подробный список, что ремонтировать в первую очередь надо. Саша обещал на этих выходных помочь с той протекающей крышей.
Ульяна почувствовала, как внутри у неё всё закипает — обида, бессилие и ярость поднимаются единым, горячим потоком.
— Я, — твёрдо, громко и чётко, перекрывая её, произнесла она, — не давала своего согласия. Это мой дом. И решение о его судьбе буду принимать я.
В кухне повисла тяжёлая, густая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом; даже Мила, чутко уловив напряжение, прекратила водить куклу по столу и смотрела на взрослых большими, испуганными глазами.
— Ульяна, — Евгения Яновна поджала тонкие, неодобрительно поджатые губы, и её голос прозвучал с холодной, укоряющей вежливостью. — Саша мне уже всё объяснил. Я прекрасно понимаю, что формально, по документам, дом теперь твой. Но мы же, в конце концов, одна семья. Неужели ты действительно откажешь пожилой женщине в такой… небольшой просьбе?
— Это не небольшая просьба, — возразила Ульяна, чувствуя, как по спине бегут мурашки от возмущения. — Это серьёзнейшее решение, которое кардинально повлияет на жизнь нашей семьи. И я хотела бы, чтобы мы с Сашей приняли его вместе, обдуманно, а не под чьим-либо давлением.
— Какое ещё давление? — возмутилась Евгения Яновна, откидываясь на спинку стула с видом оскорблённой невинности. — Я всего лишь предложила вариант, который, как мне кажется, выгоден абсолютно для всех! Ты же сама не раз жаловалась, что вам тесновато в этой квартирке!
— А тут — целый дом, но за восемьдесят километров от города, — снова, уже с отчаянной настойчивостью, напомнила Ульяна. — От наших работ, от садика Милы, от всего нашего привычного уклада, от друзей!
— На выходные будете приезжать, как на дачу! — упрямо, словно заезженную пластинку, повторила свекровь. — А летом можно будет и на все каникулы оставаться, Милочка будет загорать и бегать по травке!
Ульяна перевела взгляд на мужа, умоляя его взглядом о поддержке, о каком-нибудь слове, но Саша сидел, уставившись в стол, и демонстративно молчал, явно не желая вступать в открытый конфликт ни с матерью, ни с разгневанной женой.
— Знаете, что? — Ульяна решительно поднялась со стула, отодвинув его так, что ножки противно скрипнули по полу. — Мне нужно… мне просто нужно отдохнуть. День был очень тяжёлым. Евгения Яновна, спасибо, что посидели с Милой, но этот разговор мы обязательно продолжим позже.
Она вышла, чувствуя, как у неё от негодования мелко дрожат руки и подкашиваются ноги, и снова укрылась в спальне, как в единственной доступной крепости.
Через несколько минут дверь тихонько, с противным щелчком, приоткрылась, и в комнату, словно провинившийся школьник, заглянул Саша.
— Ты чего это маму так обидела? — спросил он с тихим, но отчётливым упрёком в голосе.
Ульяна не поверила своим ушам. Она медленно обернулась.
— Это она решила распорядиться моим наследством, даже не спросив моего разрешения!
— Ну, технически, — запнулся Саша, — дом теперь наш общий, мы же в браке, всё совместное… И потом, мама она просто… она хочет помочь, она не со зла.
— Помочь? Чем? — с горькой усмешкой переспросила Ульяна. — Помочь забрать мой дом? Саша, ты что, совсем не понимаешь? Это не просто квадратные метры! Это — память о моём деде, о моём детстве, о чём-то очень личном, и я хочу сама, без посторонних, решить его судьбу!
— Но мама уже так настроилась… — начал было Саша жалобным тоном.
— А я — нет! — отрезала Ульяна, и в её голосе зазвенела сталь. — И знаешь, что? Я завтра поеду в Сосновку. Одна. Мне нужно наконец разобраться и со всеми этими бумагами по наследству, и… и со своими собственными чувствами. Без чужого давления. И без твоей мамы.
Саша смотрел на жену с растерянностью, в его глазах читалась искренняя попытка понять, но тщетная.
— Ульяна, давай не будем горячиться, а? — попытался он уговорить её. — Мама же просто предложила один из вариантов…
— Она не предложила, а поставила нас перед фактом! — Ульяна скрестила руки на груди, защищаясь от его непробиваемого спокойствия. — И ты… ты позволил ей это сделать.
Саша тяжело вздохнул и сел на край кровати, потирая ладонью лоб, будто у него разболелась голова.
— Я не хотел тебя расстраивать, честно. Просто мама так загорелась этой идеей, так обрадовалась…
— А мои чувства? Моё мнение? — голос Ульяны внезапно дрогнул, выдав всю накопленную боль. — Этот дом… это единственное, что осталось у меня от деда. От человека, который, я знаю, любил меня, но которого я потеряла из-за чужой, глупой ссоры родителей. И теперь, когда он, уже уходя, протянул мне эту ниточку, протянул мне что-то важное, твоя мама просто решила этим завладеть, как какой-то вещью!
В комнате снова повисла пауза, на этот раз тяжёлая и полная осознания.
— Я… я не понимал, что это для тебя настолько важно, — тихо, почти шёпотом, сказал Саша, наконец поднимая на неё глаза.
— Потому что ты даже не спросил, — с горькой усталостью прошептала Ульяна, отвернувшись к тёмному окну, за которым мерцали городские огни, и смахивая с ресниц предательскую слезу. — Я еду завтра. И это не обсуждается.
Утро выдалось серым и пасмурным, и низкие тучи нависли над городом, словно отражая её внутреннее состояние. Ульяна взяла отгул на работе и выехала рано, пока Саша и Мила ещё спали, чтобы успеть вернуться до вечера. Дорога была пустынной, и она добралась до Сосновки меньше чем за два часа, ведя машину почти на автомате, в полудрёме от пережитых эмоций.
Дедовский дом встретил её все той же глубокой, задумчивой тишиной. Ульяна медленно прошла через скрипучую калитку и остановилась посреди заросшего двора, осматриваясь. Всё выглядело точно так же, как в её детских воспоминаниях, только ещё более обветшавшим, ещё более одиноким. Она опустилась на старую, покосившуюся скамейку под большой яблоней и провела ладонью по шершавой, прохладной поверхности дерева, на котором когда-то они с дедом вырезали свои инициалы.
— Дедушка, — прошептала она, глядя на запертую дверь дома, — что же ты хотел мне сказать этим? Зачем ты оставил мне всё это?
— Он хотел, чтобы ты просто вернулась домой, — раздался негромкий, но чёткий голос за её спиной.
Ульяна вздрогнула и обернулась. На тропинке, у калитки, стояла Клавдия Петровна с небольшой плетёной корзинкой в руках.
— Я варенья тебе принесла, яблочного, своего, — пояснила соседка, приближаясь. — Утром глянула в окошко, машину твою увидела и подумала — ну, конечно, она приехала. Решила, что без гостинца негоже.
— Спасибо вам большое, — Ульяна с искренней теплотой улыбнулась, принимая неожиданный дар. — Вы сказали… «вернулась домой».
— Да, — кивнула Клавдия Петровна, присаживаясь рядом на скамейку, которая под ней жалобно скрипнула. — Виктор Николаевич, бывало, сидит тут вот, на этом самом месте, и говорит: «Клавдия, Ульяночка моя вернётся, я знаю. Вот увидишь». Даже когда уже сильно болеть начал, совсем слабый стал, всё равно верил и ждал.
— Катя, а ты альбом-то тот, что я тебе дала, посмотрела? — спросила она вдруг, меняя тему.
— Нет, — с лёгким стыдом призналась Ульяна. — Всё как-то… времени не было. События так стремительно понеслись.
— А ты посмотри, — настойчиво, с каким-то особым смыслом в голосе, произнесла соседка. — Там, милая, не только одни фотографии засунуты. Там кое-что ещё есть.
Когда Клавдия Петровна удалилась, шурша по траве своими валенками, Ульяна достала из сумки тот самый потёртый альбом, до которого у неё всё не доходили руки. Она присела на скамейку, и старые переплётные картоны с тиснением пахнули пылью и временем. Открыв его, она увидела себя — маленькую, с двумя смешными хвостиками, сидящую на плечах у могучего деда в саду, залитом солнцем; вот они вдвоём, с удочками на берегу речки, и она, сияя, держит крошечного карася. И между этими страницами, пожелтевшими и хрупкими, будто осенние листья, обнаружились сложенные в аккуратные квадратики листы бумаги.
Сердце её ёкнуло, когда она аккуратно развернула первый листок и узнала свой собственный, угловатый подростковый почерк. Это было письмо, написанное ею в пятнадцать лет, вскоре после того рокового ссорного визита, после которого её мир раскололся. Письмо, в котором она, сбивчиво и искренне, просила у деда прощения, говорила, как сильно по нему скучает, и умоляла его не сердиться на родителей. Письмо, которое она, в итоге, так и не решилась отправить, спрятав его в самую дальнюю папку.
Дрожащими от волнения руками Ульяна развернула ещё несколько листков. Их было много — её неотправленные письма, написанные в разные годы: в шестнадцать, когда поступила в колледж, в восемнадцать, на первом курсе института, в двадцать, когда встретила Сашу… Целая летопись её жизни, которую он никогда не должен был прочесть.
А под всей этой стопкой, на самом дне, лежал конверт из плотной желтоватой бумаги, на котором чётким, уже немного дрожащим почерком было выведено: «Моей дорогой Ульяночке». Внутри оказалось письмо от самого деда, и дата в углу указывала, что написано оно было всего за несколько недель до его кончины.
«Дорогая моя Ульяночка, — начала она читать, и буквы поплыли перед глазами, — если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых, а ты получила в наследство мой старый дом. Прости старого, глупого упрямца за его молчание все эти долгие годы. Гордость, дурацкая и никому не нужная, не позволила мне первым протянуть руку, а потом… потом стало уже как-то неловко, да и, признаться, поздно. Твои письма… все эти письма, передала мне твоя мама, когда сама уже тяжело болела.
Она приехала ко мне, мы помирились, и она сказала, что перехватывала их все эти годы, не давая нам с тобой общаться. Я не держу на неё зла, детка. Она поступала так, как считала правильным в тот момент. Этот дом… он помнит твой смех. Здесь каждый уголок хранит воспоминания о тебе, моей любимой внучке. Я завещаю его тебе в надежде, что ты найдёшь здесь частичку своего прошлого и, быть может, отыщешь кусочек своего будущего. Поступай с ним так, как подскажет тебе твоё собственное сердце. Если решишь продать — я пойму и приму твой выбор. Если сохранишь — буду безмерно рад. Главное, чтобы ты была счастлива. Любящий тебя дедушка Виктор».
Ульяна не сдержала слёз; они текли по её щекам горячими, солёными струйками, смывая многолетнюю обиду и непонимание. Все эти годы она думала, что дед обижен, зол, что он вычеркнул их из своей жизни, а он… он ждал. Молча, отчаянно ждал и надеялся.
Весь оставшийся день она провела в доме, как во сне, разбирая старые вещи, открывая заскрипевшие дверцы шкафов, в каждом из которых находила новые отголоски прошлого. В одном из ящиков комода ей попался старый, окованный металлом деревянный сундук, полный дедушкиных дневников и записных книжек. Перелистывая их пожелтевшие страницы, она словно заново знакомилась с тем человеком, которого когда-то так сильно любила, — с его мыслями, заботами, его тихой, одинокой жизнью.
К вечеру, когда Ульяна уже собиралась уезжать, у калитки с шуршанием гравия остановилась знакомая машина, и из неё вышли Саша и Евгения Яновна.
— Мы волновались, — сказал Саша, неуверенно подходя к жене и оглядывая её заплаканное лицо. — Ты не отвечала на звонки, я с ума сходил.
— Здесь плохо ловит сеть, — пожала плечами Ульяна, испытывая странную смесь облегчения от его приезда и раздражения от присутствия свекрови.
Евгения Яновна тем временем уже окинула критическим, хозяйским взглядом и двор, и фасад дома.
— Да, работы здесь, конечно, непочатый край, — заявила она, будто составляя смету. — Но потенциал, безусловно, хороший. Я уже, кстати, мысленно составила список самых необходимых изменений.
Ульяна почувствовала, как знакомое возмущение снова подкатывает к горлу, но на этот раз, сжимая в кармане пальто дедушкино письмо, она решила действовать иначе.
— Проходите в дом, — тихо, но твёрдо пригласила она их. — Я как раз нашла кое-что очень важное. Я хочу вам это показать.
Войдя в прохладную, пахнущую деревом гостиную, Ульяна, не говоря ни слова, протянула Саше несколько исписанных листков. Он взял их, вначале с недоумением, но по мере чтения выражение его лица менялось — от любопытства к пониманию, а затем к глубокому, искреннему раскаянию.
— Я… я не знал, — тихо произнёс он, поднимая на жену виноватый взгляд. — Прости меня. Я не понял… я не мог даже представить, насколько всё это для тебя важно.
Евгения Яновна, не обращая внимания на их тихий разговор, уже расхаживала по комнате, делая пометки в своём блокнотике.
— Вот эту стену, я считаю, можно смело снести, получится прекрасная гостиная-столовая, — раздался её голос из угла. — А здесь я, пожалуй, поставлю свой старый комод, он как раз впишется…
— Евгения Яновна, — мягко, но очень чётко, прервала её Ульяна.
Свекровь обернулась, вопросительно подняв тонко выщипанные брови.
— Я приняла решение, — твёрдо сказала Ульяна, глядя ей прямо в глаза. — Я не буду продавать этот дом. Это — память о моём дедушке, самая дорогая вещь, что он мне оставил, и я хочу сохранить его для нашей семьи.
— Вот и умница! — обрадовалась Евгения Яновна, и её лицо расплылось в торжествующей улыбке. — Я так и говорила Саше: «Нечего и думать о продаже! Переедем сюда, и…
— Но я также не планирую отдавать его вам для постоянного проживания, — спокойно, перебив её, продолжила Ульяна. Её голос был ровным, но в нём звучала непоколебимая сталь. — Это наследство моего деда, и я хочу, чтобы дом остался таким, каким он его создал и любил. Мы с Сашей и Милой будем приезжать сюда на выходные, на каникулы. Будем постепенно, сами, приводить его в порядок, вкладывая в него душу. Но это будет наш семейный дом, место, где мы будем собираться мы. А не ваша постоянная резиденция.
В комнате повисла тяжёлая, оглушительная тишина, в которой слышалось лишь учащённое, свистящее дыхание Евгении Яновны.
Лицо свекрови медленно, будто наливаясь свинцом, заливалось тёмной, багровой краской гнева и унижения. Её глаза, сузившиеся до щелочек, с ненавистью впились в Ульяну.
— То есть… ты мне отказываешь? — прошипела она, и каждый слог звучал как удар хлыста. — Прямо вот так, в глаза? После всего, что я для вашей семьи сделала? Всю душу вкладывала!
Она с возмущённой мольбой посмотрела на сына, ища в его глазах привычную поддержку.
— Саша, ну скажи же ты ей, наконец! Объясни, что так поступать с родным человеком нельзя!
Саша перевёл взгляд с разгневанного лица матери на спокойное, но непоколебимое лицо жены, сделал глубокий вдох и, к величайшему удивлению Ульяны, сделал шаг вперёд, вставая с ней плечом к плечу.
— Мама, — произнёс он тихо, но очень чётко, — Ульяна абсолютно права. Это её наследство, её история, и только она имеет право принимать такое решение. Мы будем безмерно рады видеть тебя здесь в гостях, как самую дорогую гостью, но не как постоянную хозяйку.
— Вот как?! — истерично выкрикнула Евгения Яновна, с комическим драматизмом хватаясь за сердце. — Вот как вы со мной заговорили! Значит, так… выгоняете на улицу старую, больную женщину, которая посвятила вам всю свою жизнь! А я-то, глупая, думала, что могу хотя бы на свою собственную семью рассчитывать в старости!
— Никто вас не выгоняет на улицу, — с внезапной усталостью сказала Ульяна, чувствуя, как иссякают последние силы на этот театр. — Я уже сказала: вы всегда будете здесь желанной гостьей. Но последнее слово в том, что будет с этим домом, остаётся за мной.
— Неблагодарные! — это слово прозвучало как окончательный приговор. Евгения Яновна резко, с таким порывом, что закачались старые половицы, развернулась и вылетела из комнаты, громыхнув дверью так, что с полки в прихожей упала старая фарфоровая статуэтка.
Саша виновато, растерянно посмотрел на Ульяну.
— Прости… Мне должно было хватить смелости остановить её гораздо раньше. Я не должен был позволять ей так вмешиваться и давить на тебя.
Ульяна мягко взяла его за руку, ощущая в его ладони знакомое тепло, которое сейчас было ей нужнее любых слов.
— Главное, — прошептала она, — что в самый важный момент ты оказался на моей стороне. Всё остальное мы переживём.
Прошло полгода. Ульяна, Саша и Мила приехали в Сосновку на майские праздники, и дом встретил их не скрипучим запустением, а уютным, пахнущим свежей краской и яблоневым цветом гостеприимством. За эти месяцы они вложили в него не только деньги, но и душу: отремонтировали наконец протекающую крышу, заменили прогнившие оконные рамы на новые, деревянные, обновили просторную веранду, где теперь стояли плетёные кресла.
Сад, который так долго спал, начал по-настоящему оживать; они выкорчевали несколько засохших старых яблонь и на их место высадили молодые, крепкие саженцы, и теперь их нежные ветви были усыпаны розоватым цветом.
Единственной тучкой на этом прояснившемся небе оставались отношения с Евгенией Яновной. Она наотрез отказывалась приезжать в дом, считая, что с ней поступили жестоко и несправедливо. Саша несколько раз пытался до неё достучаться, но всё было тщетно.
— Мама всё ещё в обиде, — сказал он Ульяне, завершив очередной короткий и напряжённый телефонный разговор. — Говорит, что раз её мнение и чувства никого не интересуют, то и она не будет навязываться.
— Ей нужно время, — с лёгкой грустью ответила Ульяна, глядя на играющую в саду Милу. — Может быть, когда-нибудь она поймёт, что этот дом для меня — не просто квадратные метры, а живая часть моей истории, моей души.
В деревне у них постепенно появились свои новые знакомые и даже друзья. Ульяна особенно сдружилась с Антоном, молодым, энергичным учителем из местной школы, который, как оказалось, был сыном той самой Клавдии Петровны. Он с теплотой вспоминал деда Ульяны.
— Виктор Николаевич был удивительным, глубоким человеком, — говорил Антон, помогая Саше подвязывать молодые деревца. — Столько знал, столько умел делать своими руками. Он научил меня правильно прививать яблони и чинить старые механические часы. Всегда говорил, что у вещей, как и у людей, есть своя душа, которую нужно беречь, а не выбрасывать на свалку при первой же поломке.
Ульяна тем временем нашла в доме целый сундук с дедушкиными дневниками и проводила долгие вечера за их чтением, постепенно узнавая того человека, с которым была насильственно разлучена на пятнадцать лет. В этих потрёпанных тетрадях была заключена вся его жизнь — его радости и горести, его тихие мысли и глубокие чувства, и на почти каждой десятой странице — упоминание о ней, о «Ульяночке», чей смех когда-то наполнял эти стены и чьё отсутствие оставило в его сердце незаживающую пустоту.
— Знаешь, я, кажется, поняла, что хочу сделать, — сказала она Саше однажды тёплым вечером, когда они сидели на веранде, попивая чай с малиновым вареньем и наблюдая, как Мила гоняет по саду пушистого котёнка. — Я хочу написать книгу. Историю нашей семьи, основанную на этих дневниках. Чтобы наша дочь, когда вырастет, знала и понимала, откуда она родом, какие корни у нашей семьи.
— Это отличная идея, — поддержал её Саша, с нежностью обнимая за плечи. — Этот дом обрёл новую жизнь, и история нашей семьи должна продолжаться. Ты обязательно напиши.
В это мгновение калитка скрипнула, и в сад вошли Антон с Клавдией Петровной, неся большую плетёную корзинку, откуда исходил дивный, сдобный аромат.
— Мы тут пирогов с капустой и яблоками напекли, с пылу с жару! — крикнула ещё с порога Клавдия Петровна. — Решили, нельзя таким прекрасным вечером без настоящего угощения!
Ульяна, сияя, помахала им рукой, приглашая войти. Она окинула взглядом всю картину: свою дочь, беззаботно смеющуюся в густой траве; мужа, уже спешащего на помощь соседям с тяжёлой корзиной; цветущие, благоухающие яблони, которые когда-то сажал её дед. И подумала о том, как причудливо и мудро иногда поворачивается жизнь. Дом, который едва не стал яблоком раздора и причиной распада её собственной семьи, в итоге превратился в место, где они все обрели новый, глубокий смысл и пустили новые, крепкие корни. Да, ценой этого примирения стали испорченные, пока ещё не залеченные отношения со свекровью, но Ульяна твёрдо верила, что и эта рана со временем затянется, ведь семья — это самое главное.
А пока она, с чувством лёгкого, светлого умиротворения, наслаждалась каждым таким моментом, проведённым вместе в этом доме, где прошло её собственное детство и где теперь росла её дочь, в доме, который бережно хранил память о прошлом и так щедро дарил надежду на счастливое будущее.
— Спасибо, дедушка, — тихо, чтобы никто не услышал, прошептала Ульяна, глядя на пронзительно-розовое закатное небо, раскинувшееся над крышей дома. — Я вернулась домой.