Я не спал нормально полгода. Таблетки, алкоголь, медитации — все мимо. Врачи разводили руками: «Нервное истощение». Я превратился в зомби. Мои друзья, Витек и Саня, охотники-любители, решили меня спасать радикально.
— Тайга лечит, — сказал Витек. — Отвезем тебя на заимку «Глухая Грива». Там воздух такой, что с ног валит. Выспишься на год вперед.
Заимка стояла посреди векового кедрача. До ближайшего жилья — сто километров. Место красивое, но какое-то... неправильное. Тишина там была не звенящая, а ватная. И деревья вокруг дома стояли сухие, с ободранной корой, словно их кто-то когтями чесал.
— Медведи метят, — пояснил Саня, заряжая карабин. — Не бойся, в дом не полезут.
Первый день прошел в тумане. Вечером затопили печь. Я лежал на нарах, глядя в потолок. Сна не было. Друзья уже храпели, а я слушал ветер.
И тут ветер изменился.
Сначала это было похоже на гудение трансформатора вдалеке. Низкий, вибрирующий звук на грани инфразвука.
*Мр-р-р... Мр-р-р...*
Звук нарастал. Он шел не с земли, а откуда-то сверху, с крон деревьев.
Вместе со звуком пришла тяжесть. Мои веки, которые полгода были словно на пружинах, вдруг налились свинцом.
В голове прояснилось. Ушла тревога. Стало так хорошо, так спокойно.
А гудение превратилось в голос.
Бархатный, вкрадчивый, обволакивающий голос, который говорил сразу на всех языках и ни на одном одновременно.
**«Спи, дитятко... Спи, сладенький... Косточки мягкие, жилки сладкие... Я тебе сказку скажу... Я тебе боль завяжу...»**
Я встал. Я не хотел, но ноги сами понесли меня к двери.
Мне нужно было увидеть того, кто так поет. Это был голос матери, голос первой любви, голос Бога.
Я вышел на крыльцо.
Луна освещала поляну.
На высоком, высохшем кедре, метрах в десяти от земли, кто-то сидел.
Огромный силуэт. Размером с рысь, но гораздо массивнее. Шерсть вздыблена.
Два глаза горели в темноте зелеными прожекторами.
Существо смотрело на меня и урчало. И каждый звук его голоса разрывал связь моего мозга с телом. Я чувствовал, как немеют руки, как подкашиваются ноги.
Это был не сон. Это была **смертельная дрема**.
Существо начало спускаться.
Оно шло по стволу вниз головой. Когти — длинные, изогнутые, блестящие в лунном свете, как полированная сталь — с хрустом входили в древесину, вырывая щепки.
*Цок. Цок. Цок.*
Звук металла о дерево.
— **Иди ко мне...** — мурлыкал он, открывая пасть. — **Я тебя убаюкаю. Навечно.**
Я упал в снег. Я все видел, все понимал, но не мог пошевелиться. Сонный паралич на яву.
Тварь спрыгнула на землю. Снег под ней даже не просел.
Она приближалась мягкой, текучей походкой.
Я увидел её морду.
Это была морда кота, но искаженная, человеческая. Широкий лоб, осмысленный взгляд убийцы и улыбка... Улыбка, полная кривых, железных игл вместо зубов.
— Леха! Не спи! Вставай!
Удар по лицу. Еще один.
Я вынырнул из сладкого морока, как из проруби.
Надо мной склонился Витек. Его лицо было перекошено от ужаса. Он и Саня тащили меня волоком обратно в избу.
— Пустите! — захрипел я, пытаясь вырваться. — Мне надо туда! Он расскажет конец сказки!
— Какой сказки, идиот?! Он тебе голову откусить хотел!
Мы влетели в дом, Саня захлопнул дубовую дверь и накинул засов.
Снаружи раздался удар.
*БАМ!*
Дом содрогнулся.
По двери полоснули чем-то острым. Раздался визг, от которого заныли зубы — как гвоздем по стеклу, только в сто раз громче. Три длинные щепы вылетели из двери внутрь комнаты.
Коготь пробил дерево насквозь.
На кончике когтя, торчащем в избе, я увидел металлический блеск. Это была не кость. Это было самородное железо.
— **Отдайте...** — прогудел голос снаружи. Теперь он не был ласковым. Он рычал, как камнедробилка. — **Он мой. Он сам пришел. Я его усыпил.**
— Стреляй через дверь! — заорал Витек.
Саня бахнул из двустволки дуплетом.
Дверь разнесло в щепки, но за ней никого не было.
Только на снегу остались глубокие борозды, и...
На уровне крыши, на трубе, кто-то ходил.
Мы слышали тяжелые шаги по крыше. *Туп-туп-туп.*
А потом он начал... петь.
Снова.
Голос проникал через щели, через заткнутые уши.
**«У кота-воркота... Колыбелька золота... Кто ляжет — не встанет... Кто послушает — увянет...»**
У меня снова начали слипаться глаза. Я чувствовал, как сердце замедляется. Тук... тук....... тук.
Витек увидел, что я «плыву».
— Железо! — крикнул он. — В преданиях говорится, он железа боится, хоть сам железный! Клин клином!
Он схватил кастрюлю и половник. И начал бить.
*ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!*
Звук был мерзкий, громкий, неритмичный.
Саня подхватил, начал лупить прикладом по ведру.
Мы орали матом, стучали железом о железо, создавая какофонию, чтобы заглушить этот гипнотический мурлыкающий голос.
Сверху раздалось шипение. Обиженное, злобное.
— **Громко... Больно... Уйду... Но вернусь...**
Тварь спрыгнула с крыши. Мы слышали, как она ломает кусты, уходя в чащу.
Мы стучали до рассвета.
Утром мы вышли на улицу.
Дверь была исполосована так, словно ее рубили топором.
А на моей пуховой куртке, на груди, остались три ровных разреза. Пух торчал наружу. Коготь прошел в миллиметре от кожи. Если бы Витек не дернул меня тогда — я был бы вскрыт, как консервная банка.
Мы уехали в то же утро.
Моя бессонница прошла. Теперь я сплю.
Но я сплю только тогда, когда рядом работает телевизор, радио или шумят соседи.
В тишине я спать не могу.
Потому что в тишине, на грани слуха, я иногда слышу этот бархатный, зовущий голос:
**«Спи, дитятко... Я жду...»**
И я знаю, что однажды я пойду на этот голос. Даже если придется идти босиком по снегу сто километров.