Надя всегда считала, что любовь — это когда сердце наконец-то перестаёт ныть от одиночества и начинает просто стучать ровно, как хорошие швейцарские часы. Ей было двадцать семь, когда она встретила Маркуса в старом рижском кафе на улице Яуниела. Он был высоким, чуть сутулым от долгого сидения за компьютером, говорил по-русски с мягким прибалтийско-немецким акцентом и заказал ей чай с ромашкой, хотя она просила чёрный без сахара. Уже в тот вечер она поняла: вот оно. То самое.
Через девять месяцев они поженились в крошечной кирке в старой части Риги. Невеста была в простом платье цвета морской волны, жених — в тёмно-синем костюме, который казался слишком большим для его худых плеч. Родители Нади приехали из-под Пскова, плакали тихо и по-деревенски, а потом долго жали руку Маркусу, повторяя одно и то же: «Хороший человек… хороший…»
Первые два года были почти невыносимо счастливыми — из тех, что потом кажутся придуманными. Они жили в аккуратной квартире в районе Зиедоньдарзс с окнами в пол и видом на сосны. Маркус работал удалённо на берлинскую IT-компанию, Надя устроилась переводчицей-фрилансером. По вечерам они гуляли вдоль озера, держась за руки, как подростки. Она училась готовить немецкий Зауэрбратен, он пытался произносить «пельмени» без акцента. Иногда они просто молчали вдвоём — и это молчание было вкуснее любых разговоров.
А потом счастье начало трещать, как старое оконное стекло перед бурей.
Сначала появились мелочи. Маркус стал чаще задерживаться в «рабочем кабинете» допоздна. Потом перестал спрашивать, как прошёл её день. Потом перестал замечать, когда она стригла чёлку или покупала новое платье. Надя уговаривала себя, что это обычная усталость, притирка, «второй этап отношений», про который пишут в умных статьях.
Но однажды ночью она проснулась от звука его голоса за закрытой дверью кабинета. Голос был низкий, ласковый, незнакомый. На русском. Смешном, чуть картавящем языке.
Надя не стала врываться. Она просто сидела в темноте кухни, держа в руках холодную кружку, и слушала, как муж шепчет в микрофон: «Да, маленькая… я тоже скучаю… скоро, обещаю…»
На следующий день она сделала то, чего никогда не делала раньше — взяла его телефон, пока он был в душе. Открытый чат в Telegram. Имя собеседника — Лера 🌸. Последнее сообщение: «Ты сегодня ночью был такой горячий в моих снах».
Она положила телефон обратно ровно так, как он лежал. Потом когда он вышел долго стояла под душем, пока вода не стала ледяной. Не плакала. Просто смотрела, как капли стекают по кафелю, и думала: «Значит, вот как это бывает».
Следующие месяцы она жила в странном двойном мире. Днём — заботливая жена: готовила завтраки, гладила его рубашки, спрашивала про дедлайны. Ночью — женщина, которая каждый вечер проверяла, зашёл ли Маркус в тот чат. Иногда он писал Лере прямо из гостиной, сидя в двух метрах от жены. Иногда уходил «покурить на балкон» в полночь. Надя не устраивала сцен. Она просто собирала доказательства, как коллекционер собирает редкие монеты — аккуратно, без эмоций.
А потом появилась Лера в реальности.
Это случилось в начале октября. Маркус сказал, что едет на два дня в Берлин «на встречу с командой». Надя кивнула, поцеловала его в щёку и даже положила в чемодан его любимые носки. А через четыре часа после его отъезда ей пришло сообщение от незнакомого номера:
«Привет. Я Лера. Нам нужно поговорить. Я сейчас в Риге. Он соврал тебе про Берлин».
Они встретились в маленьком кафе на улице Стабу, в том самом районе, где когда-то Надя пила свой первый латвийский бальзам с подругами. Лера оказалась совсем не такой, какой Надя её себе представляла. Не модель, не роковая красотка. Обычная девушка лет двадцати четырёх, с короткой стрижкой, в сером пальто и с тревожными глазами. На безымянном пальце — тонкое кольцо. Обручальное.
— Он говорил, что вы в разводе, — сказала Лера вместо приветствия. — Что вы уже год живёте отдельно, но официально не можете развестись из-за его вида на жительство.
Надя долго молчала. Потом спросила только одно:
— Давно?
— Семь месяцев. Я беременна. Две недели.
Вот тогда Надя впервые заплакала — не от боли, а от внезапной, звенящей ясности. Всё встало на свои места: ночные «перекуры», частые командировки, отстранённость, внезапные подарки (он всегда дарил ей что-то, когда чувствовал вину). Она была не женой, а декорацией. Удобной, красивой, понятной декорацией.
Лера протянула ей салфетку.
— Я не хочу разрушать вашу семью. Я просто… я не знаю, что делать. Он говорит, что любит меня. Но каждый раз, когда я прошу определённости, он уезжает к тебе.
Надя посмотрела на девушку и вдруг почувствовала к ней что-то странное — не ненависть, а усталую сестринскую жалость.
— Он не любит ни одну из нас, — сказала она тихо. — Он любит ощущение, что его хотят две женщины одновременно. Это как наркотик. Доза каждый день.
Они просидели ещё час. Лера рассказала, как они познакомились (в онлайн-игре, в клановом чате), как Маркус приезжал к ней в Каунас, как снимал квартиру на выходные. Надя слушала молча, кивала. Под конец Лера спросила:
— Ты уйдёшь от него?
Надя пожала плечами.
— Не знаю. А ты?
Лера заплакала. Тихо, без всхлипов.
— Я не могу. У меня будет ребёнок.
Они расстались без объятий, но и без вражды. Просто две женщины, которых один и тот же мужчина обманул одинаково красиво.
Маркус вернулся через два дня. Весёлый, загорелый, с подарком — серебряным браслетом с маленькой бирюзой. Надя надела браслет, поблагодарила, поцеловала его в щёку. В ту ночь она впервые за много месяцев спала спокойно.
А потом началось самое интересное.
Надя не стала устраивать сцен и не стала собирать вещи. Она просто… изменила правила игры.
Она завела роман. Настоящий. Не виртуальный, не случайный, а осознанный и спокойный.
Его звали Артур. Сорок один год, разведён, двое детей от первого брака, владелец небольшой столярной мастерской в Юрмале. Они познакомились случайно — Надя привезла в его мастерскую старое бабушкино кресло-качалку, которое разваливалось на части. Артур посмотрел на неё поверх очков и сказал:
— Красивая вещь. Жалко будет выбрасывать.
Они проговорили два с половиной часа. О дереве, о старых домах, о том, как пахнет клей ПВА, когда сидишь в детстве под столом и делаешь «секретики». Когда Надя уходила, он спросил номер телефона «на случай, если лак ляжет не так, как надо».
Через две недели они уже сидели в маленьком ресторанчике на берегу Лиелупе. Артур не пытался её очаровать. Он просто был. Спокойный, тёплый, немногословный. Когда он брал её за руку, в этом не было театральности — просто большая, натруженная ладонь, которая не требовала ничего взамен.
Надя не скрывала от него своей ситуации. Рассказала всё — коротко, без лишних эмоций. Артур выслушал, помолчал, потом сказал:
— Я не буду тебя уговаривать уходить. Это твой дом, твоя жизнь. Но если ты решишь остаться со мной хотя бы на выходные — я буду рад.
Она осталась.
Сначала на выходные. Потом на несколько дней. Потом перестала возвращаться домой каждую ночь.
Маркус заметил изменения, конечно. Сначала с опозданием, потом с раздражением. Спрашивал, куда она ходит. Надя отвечала спокойно:
— К подруге. В гости. На йогу.
Он злился, но не сильно — у него же была Лера. Удобный баланс. Две женщины, два города, два комплекта лжи.
Однажды вечером он пришёл домой раньше обычного. Надя сидела на кухне в старом свитере Артура — сером, с запахом сосновых опилок и столярного лака. Маркус замер в дверях.
— Это не мой свитер, — сказал он.
— Нет, — согласилась Надя. — Не твой.
Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом спросил почти шёпотом:
— Кто он?
Надя улыбнулась — впервые за много месяцев искренне.
— Человек, который не врёт мне.
Маркус начал кричать. Потом плакать. Потом просить прощения. Обещал всё бросить, говорил, что Лера — это ошибка, что он запутался, что любит только её. Надя слушала молча, помешивая чай. Когда он закончил, она сказала только одну фразу:
— Знаешь, Маркус… я тебе даже благодарна. Ты показал мне, что я способна жить без тебя. И это оказалось гораздо легче, чем я думала.
Она ушла через три дня. Забрала только одежду, книги и то самое кресло-качалку, которое Артур уже успел отреставрировать. Маркус остался в пустой квартире с видом на сосны. В ту же ночь он написал Лере: «Я свободен. Можем начинать заново». Лера ответила через сутки: «Я сделала аборт. Не пиши мне больше».
Надя и Артур не стали играть в большую любовь с клятвами. Они просто жили. Вместе чинили старые дома, варили варенье из жёлтых слив, гуляли по осеннему взморью. Иногда она плакала по ночам — не от тоски, а от внезапного осознания, что могла прожить всю жизнь, не узнав, как это — быть нужной по-настоящему.
Однажды, спустя полтора года, она случайно увидела Маркуса в центре Риги. Он шёл с новой девушкой — молодой, смеющейся, с длинными светлыми волосами. Маркус выглядел старше, чем должен был в свои тридцать пять. Когда их взгляды встретились, он замер. Надя просто кивнула — коротко, без злобы. Потом взяла Артура под руку и пошла дальше.
Она не ненавидела Маркуса. Она просто перестала его любить. И это оказалось самым большим скандалом, который она могла себе позволить: жить дальше — спокойно, честно и без него.