Наш старый причал в Алуште весь обсыпался, уже сколько лет его одолевают дожди и ветры, да что там говорить, он весь облизан штормами и обсыпан морской солью. Говорят, он исчезает в потоке времени. Постепенно и незаметно для глаз.
Наш старый алуштинский причал, я хожу на него каждый день, даже мысленно, когда уезжаю далеко-далеко. Смешно сказать, но я боюсь, что он исчезнет, если я однажды на него не приду.
Как-то раз я пришел туда с Камиллой. Она бросила в воду цветок, и сказала: «Утонет, значит, мы расстанемся, не утонет, будем вместе». Он, бедный, стал барахтаться в волнах, – море все же не река. Я, не раздеваясь нырнул за ним. Она стояла и смеялась, что затонувший цветок я вытаскиваю на причал, как утопленника. Так и сказала:
– А это наш утопленник.
Она на менеджера училась, а я нигде не учился, приехал в Москву из Крыма, открыл 3 точки «Кофе на вынос».
Была зима. В тот день я подменял своего сотрудника, – не вышел на работу продавец нашей главной кофейной точки в ТЦ. Ему срочно надо было уехать в Балашиху, к родителям.
Продажи в тот день шли вяло, и вдруг она. Высокая, стройная, озорная девушка просто ослепительной красоты стояла и смотрела на меня в упор. Ей было лет 20, не больше.
Я буквально утонул в ее черных зрачках и сумасшедшем аромате, но она быстро привела меня в чувство, она говорила с кем-то по телефону и повторяла фразу «Борзов, козел».
– Мне капучино средний, – сказала она.
– У нас только картонные стаканчики.
– Ну и что?
– Вообще, по правилам капучино подаётся в прогретой керамической чашке.
– Не парься.
– Ок. Сделаю.
– Борзов, …ять.
– Что?
– Да эт я сама с собой.
Она три раза прикладывала карточку, – надпись «Недостаточно средств» ей ни о чем не говорила.
– Девушка, может, Вы не будете мучить свою карточку. Капучино за счет заведения.
– Тогда два: мне и Вам перед дорогой.
Она выдохнула воздух так, будто до этого долго не дышала, бросила большие пакеты с покупками и сказала:
– Донесем?
Я все закрыл, полагая, что через 10 минут вернусь. Вернулся через двое суток.
– Не Гуччи…
– Что?
– Там не Гуччи, – и она небрежно показала на мою ношу.
С длинными ногами «от ушей» она была во всем уникальна, отдав мне все 5 пакетов, заставила себя ждать пока переговорит со всеми абонентами по телефону, при этом знаками и мимикой показывая, мол, «Хлопец, 1 секунду подожди». Поскольку на сапогах она была выше моего 175-ти сантиметрового роста на голову, да плюс в норковой шубе – картина выходила «Цветущая леди с лакеем в День праздничных покупок».
Потом она посадила меня за руль красного MINI Cooper, пожаловавшись, что опрокинула бокал вина и сдобрив впечатление фразой: «Москву зимой ненавижу».
Мы ехали по заснеженной Москве, и она руками показывала, куда ехать. Как она приехала в ТЦ, было загадкой.
Машина остановилась у старого, но ухоженного дома в тихом центре. Она вышла, не взяв ни одного пакета, и мы, как спринтеры, забежали на пятый этаж.
В квартире я решительно стащил с нее шубу и сапоги, и был сразу вознагражден фразой:
– Все сбрасываем и в джакузи.
В ванную я вошел в белом халате. Она еще не раздевалась.
— Я сейчас, — она улыбнулась уголком рта и скрылась в глубине холла.
Я остался один в полумраке ванной, выполненной в минималистском стиле с ахроматической палитрой. Это был не интерьер, а продолжение ее самой — серое, деловое, эстетское помещение.
Она не шла, и я с головой нырнул в бурлящую воду.
…Так мы познакомились.
Потом была поездка к моим родителям, в Алушту, а потом… ну об этом позже.
У нас красивый город, он лежит у подножия горы Кастель, совсем невысокой горы, меньше пятисот метров высотой, в долине реки Демерджи.
На родителей Камилла произвела сильное впечатление, особенно после заявления, что учится на медицинском. Зачем ей надо было врать? Не нахожу объяснения.
– Теперь в нашей семье будет врач! – сказала мама.
– Будь нам, как дочь, – сказал папа.
В Москве я из съемной «однушки» в Перово, пахнущей тоской и луком, переехал к Камилле, в стерильный, выхолощенный простор ее апартаментов. Нам было до головокружения весело, мы были счастливы, как два сообщника, ограбивших банк.
Той же зимой начались наши путешествия — бегство от привычной реальности в реальность, творимую нами.
От первой поездки память осталась только в ногах... когда мы вернулись и оставались вдвоем, икры продолжали танго босиком по холодному паркету, как в том одиноком ночном ресторане Le Cafe de la Plage, что в 70 километрах от Рима, под виолончель Yo-Yo Ma, где мы танцевали ча-ча-ча в отеле Silva Splendid, и нам в такт приплясывали призрачные огоньки уютного городка Фьюджи – любимца всей провинции Фрозиноне.
Я любил ее в эти мгновения просто за то, что она существовала. Ей-богу, острые края ее платья порвали ту итальянскую ночь, как ножницы — шелк. Ночь растерялась, да так, что запуталась в клочьях своих назойливых теней. Нас было не унять. Музыка, потом тишина, густая, как оливковое масло. Потом… ее ноги… Вот она скрестила ноги, и дорожки на колготках разбежались в разные стороны, видимо, чтобы встретиться где-то на обратной стороне бедра, куда я мечтал прикоснуться губами.
Из Италии мы прилетели в Бельгию. Она, завороженная, пронзала взглядом игольчатые шпили в зеркалах каналов Брюгге, пока я пронзительно, до боли, смотрел на извивы этих каналов в чертеже ее губ и в глубине глаз — двух бездонных колодцев, в которые я готов был падать бесконечно.
А дальше были Нидерланды. В обледеневшем Амстердаме, где дома кренились друг к другу, будто подвыпившие приятели, мы попали в ледяной бар со второго раза. Первый выход был неудачен — мороз, острый как бритва, отхлестал нас по щекам, и мы, как перепуганные крабы, отползли обратно, натянув на себя все шерстяное, что нашлось. Со второго захода пили виски со льдом, который был не холоднее атмосферы вокруг. Но нас снова пробрала дрожь, когда мы увидели ледяную Мерилин Монро. Ледяную рыбу видеть — еще ничего, но ледяную Монро, эту икону тепла и страсти, ничего себе! Мне вдруг страшно захотелось согреть одну-единственную женщину — ту, что была рядом. Она же, упрямая, отказывалась переодеваться. И мне стало ясно, каким титаническим, стоическим испытаниям она подвергала себя ради красоты, надевая эти чертовы чулки с поясом на ледяной ветер каналов.
Где-то в Мексике, на Канкуне, ночь заливалась закатом, как апельсиновый ликер, высвечивая тени одиноких, торчащих, как спички в пепельнице, мачт на причале. Мы танцевали под латинские ритмы, от которых воздух становился липким от сигар и страсти. Она присела с ногами на стуле, вполоборота, и отреченно посмотрела туда, где таилась моя тень. Губы ее распахнулись невзначай, будто рана от чьего-то поцелуя, которого еще не было. Колени округлились и, как слепые головы птенцов, уткнулись в пространство моего взгляда. На ней было желтое белье, ее любимое. Я где-то вычитал: «Если женщина-пессимист наденет желтое белье, она удивит мужчину, который рядом, своим настроением». Она удивляла меня всегда. В этом и была моя тихая, неиссякаемая любовь к ней — в готовности удивляться снова и снова.
В Португалии мы не постеснялись снять номер в монастыре кармелиток в Лиссабоне. Как гласили путеводители, обитель превратилась в отель-бутик York House. Ни один уголок, ни одна стена, помнящая шепот молитв, не осталась без наших вздохов, теперь обращенных друг к другу. Я вышел за портвейном, а вернувшись, обнаружил монастырь, запертый изнутри, с погашенными светильниками. Стучался, но голос из-за двери, холодный, как камень кельи, утверждал, что место закрыто и никто здесь не ночует. Тогда она, моя соратница, распахнула окно нашего второго этажа, крикнула, что есть план, и выбросила в ночь ворох шелкового белья. Собирая ее трусы с колючих кустов бугенвиллии, я снова предстал перед стражем. Он вылупил глаза на этот интимный аргумент в моих руках и впустил. Таких опоздавших, он видимо, еще не видал за всю свою долгую жизнь. Как же любил я в ней эту бесшабашную изобретательность.
Заблудиться в хитросплетениях лиссабонских улочек, взбежать по крутым лестницам, пропахшим океанским бризом и жареными сардинами, выйти к случайным просветам неба между домами под аккомпанемент гитары, исполняющей фаду, и разделить с циганистым гитаристом, стариком, подпиравшим спиной свои ветхие двери на петлях, и зигертовской девушкой в окне светлую, сладкую саудади — тоску по тому, чего не было. Мы все это попробовали, как пробуют дорогой портвейн. Бармен, вытирая бокал, сказал мне, что не понимает, почему бакаляу стала деликатесом за 20 евро, ведь вяленая треска была всего лишь спасением от голода для его деда-рыбака. А тут туристы сходят с ума… Мы выпили. Здесь впервые Камилла устроила мне сцену, сказав, что ей все наскучило. Идти в номер не захотела, стала шипеть, что я хожу за ней, как нитка за иголкой.
Я встал и ушел один. Думал, придет, никуда не денется. Она вернулась, но под утро и долго, слишком долго мылась в душе, смывая с себя следы другой ночи. Бармен днем, избегая моего взгляда, пробормотал, что она сразу после моего ухода укатила с каким-то мужчиной.
В Лозанне, из номера Beau Rivage Palace открывался вид на Женевское озеро, плоское и синее, как лист акварельной бумаги. Чтобы не потерять этот вид, нам пришлось заняться любовью стоя. И тогда мимо нашего окна, будто одобряя этот порыв, пролетела какая-то большая птица, цапля или баклан. Мне показалось, она нас приветствовала, решив, что мы сейчас будем вить гнездо и откладывать яйца. Я на самом деле так и думал, откладывая разговор о ее лиссабонской ночи или того хуже, лиссабонской измене…
Приехали в Базель на карнавал Fasnacht. Нажрались в стельку, и ночью, в клубах морозного пара от дыхания, мимо нас плыла река ряженых — поросята, зайчики, феи, ведьмы. Мы примкнули к шествию, и они не возражали. Видно, мы и без масок были похожи на этот веселый, потерявший берега зверинец.
Зачем мы мерзли в Вене? Осенняя Вена нам запомнилась своим холодным сердцем, мелким дождем по серым камням, запахом согревающего кофе с корицей, и глазами моей девушки, на которые попали капли дождя, не пощадившие ее стремления оценить архитектуру, где форма и смысл в каждом камне.
Нам надо было приехать в Панаму, чтобы налопаться жареных плантанов, выпить по сто граммов секо, понять, что коричневый ром слаще, и наброситься на папайю. Догоняя наступившую тропическую ночь, мы уже не были собой, а стали сплетенными лианами в пустынной постели, где остались только барханы простыней (грубые покрывала мы скинули на пол, как ненужные доспехи).
Второй зимой нашего знакомства нас бросило под стены бастиона Суоменлинна, пока на ее ресницах не побелела роса, не появились красный нос Санта-Клауса и снежные финские волосы. Пока морская крепость не выбросила белый флаг. Мы заледенели под морозно-ветреным покрывалом, и при малейшем движении хрустели, как сосульки.
Нас пощадил морской ветер, он пролетел мимо, в другие просторы страны Суоми, и мы остались под стеной бастиона морская крепость Суоменлинна, скованные во льдах предчувствия неизбежного расставания с этим суровым краем.
Весной в польском замке Карниты в Миломлине можно было нарядиться в старинные одежды. Я так и сделал, чувствуя себя нелепым шляхтичем. Камилла же сразила меня наповал. Она была в бархатном черном платье, скрывающем (но лишь намекающем!) на кружевные чулки. Когда она в черных кружевных чулках, у меня начинались проблемы с дыханием, как будто сердце, привыкшее биться в такт ее шагам, вдруг спотыкалось и замирало.
Таллинн стоял перед нами как старый парусный корабль на якоре. Мы сошли на скользкие булыжники Площади Ратуши. На каждом из этих маслянистых свидетелей прошлого блестели отпечатки каблуков рыцарей, бургомистров и магистров. Мы шли и слышали стук колес от телег, громыхающих в сторону ярмарки. Нам попадались белесые камни. Это из бидонов когда-то плескалось молоко и дожди его не смыли.
И вот мы в средневековых одеждах (другими нас не вижу) отведали ликер Вана–Таллинн с корицей и ванилью, и вдохнули звуки Средневековья. И Старый Томас нам улыбнулся и пошел навстречу. Мы застыли – это был стук его деревянных сабо.
На площади Ратуши мы помучились с ризотто из, пока не сдвинули тарелки на край стола, признав поражение. И Камилла, хихикая, отправляла сообщения всем, кто интересовался нашей жизнью: «Ты знаешь, я уже не понимаю — мы путешествуем или сношаемся?» Для меня это не было вопросом. Я ее постоянно хотел. В этот момент она казалась мне покрытой нежным теплым пухом, как гага. Но гага — синеножка. А на ней были синие чулки, которые я ненавидел. Я не мог сказать, что они ассоциируются у меня с холодом больничных палат и ритуальными аксессуарами. Но в один вечер она, дождавшись момента, ушла на девичник с новой знакомой — высокой, такой же непостоянной, и, конечно, в черных чулках.
В Тунисе она хрустела кус-кусом, как довольный ежик. Ради этого она натянула белоснежный комбинезон от Ralph Lauren и босоножки на высоком тонком каблуке, опутанные ремешками, как лианами. Когда мы встали из-за стола, все мужчины в баре прилипли глазами к ее фигуре. Она заметила этот взлет десятков жадных взглядов и намеренно не стала поправлять ткань, врезавшуюся в промежность. Меня пожирала ревность, но ее пожирало пламя всеобщего внимания. Мое же внимание, привычное и обжитое, стало для нее фоном. А потом мне еще долго слышался тот хруст кус-куса, когда она ночью, бесшумно, как кошка, исчезла из номера.
Финал наступил в Исландии. Мы охладились там окончательно. Гуляли под ледяными потолками пещер, похожих на своды исполинского собора. В пригороде Рейкьявика наш водитель предложил нам «знакомство с ледяными слонами». Проскрипев около километра по снежной пустыне, мы увидели их: природа, как скульптор-абстракционист, создала изо льда и снега стадо спящих гигантов. Подойдя ближе, мы разглядели эти скованные льдом остовы старых автобусов, тех самых, что когда-то возили джаз-бэнды на летние фестивали. Мы прижались ладонями, мы пытались отогреть их, зная, что это бессмысленно. Ледяные слоны навеки уснули.
Потом мы долго отогревались в баре. Камилла, согревшись, перебралась в шумную компанию каких-то мужчин и женщин. Их смех был острым и далеким. В номер я, как уже вошло в привычку, отправился один.
Я ее все еще любил. Даже тогда. Особенно тогда. Когда от нашей общей вселенной остался только холодный, пустой номер в отеле на краю света.
В пещере итальянского города Полиньяно–а–Маре на территории отеля Grotta Palazzese она вдруг спросила о моем отношении к тому, что она от меня уйдет?
– Ты серьезно? – спросил я.
– Да, – ответила она.
И я почему-то спросил:
– А в какой момент ты решила меня бросить?»
Она долго смеялась..., а потом сказала абсолютно серьезно:
– С того момента, когда ты мне изменил.
Сколько ночей она пропадала неизвестно где, прячась от меня с чужими мужчинами, и только однажды она оставила на ночь у нас подругу, и утром я нашел ее в своей постели, вместо Камиллы. Об этом она напомнила мне теперь.
Одни женщины говорят: «Никогда не прощу твою измену!» И прощают.
Другие предупреждают: «Это было в последний раз». И не прощают.
Следующие улыбаются, типа, с кем не бывает, вот и с тобой такое, и утешают: «Я понимаю, ты же мужчина». Прощают и изменяют сами.
И наконец, есть такие, которые молчат, молча выбрасывают твои вещи из окна, и молча отправляют тебя за ними, навсегда. И ты не понимаешь, простили тебя или нет. Такой была моя девушка. Она выбросила мою сумку из окна, когда я однажды позвонил в дверь, а она не открыла. Наверное, я стал ей не нужен. Ну хотя бы так, зато честно.
В ТЦ подняли аренду на мою точку, к тому же наехали всякие надзорные инстанции. Мне прозрачно намекнули, чтобы я отдал свой бизнес, иначе будут серьезные неприятности. Я закрыл точку и вернулся в Алушту.
Перед отъездом я заехал в ТЦ отдать долг Валере Воробьеву. Он работает продавцом-консультантом, как раз напротив моей кофейной точки. Мы встали в коридоре, как раз напротив моей бывшей кофейной точки, которая, как я заметил, процветала.
– Ты знаешь, я видел Камиллу…
– У нее здесь шоппинг.
– Нет, она приехала на твою бывшую точку, и отчитывала Аркадия за стойкой.
– Узнаю ее почерк. Парень не понес ей сумки?
– Нет, она владеет этой точкой. Ругала парня и грозилась уволить. Он мне потом сказал: «Эта Борзова наглая, как спам-рассылка. С мужем ее еще можно разговаривать, а с ней – нет».
Теперь каждый день хожу на причал, и каждый день встречаю одну старушку, у который тогда купил цветок для Камиллы. Старуха спрашивает меня про Камиллу. Я говорю: «скоро приедет», – и шутливо добавляю: «А чем черт не шутит, отжала у меня торговые точки, еще приедет забрать этот старый причал. Старушка кивает и говорит, чтобы я ее берег, – не всем везет так, как мне встретить красивую, скромную девушку.