Имя этой деревни — Серебряный Омут. Она спит в кольце древних сосен, и дорога к ней, петляя меж холмов, будто неохотно приводит путника к старым, почерневшим от времени избам. Здесь нет фонарей. Вечерами жители зажигают в окнах керосиновые лампы, чей свет дрожит, как старый голос. А в полнолуние не горит ничего.
Единственный, кто помнит начало, — Агафон, девяностолетний сторож при давно закрытой лесопилке. Он не рассказывает, а бормочет себе под нос, глядя в одну точку где-то за спиной слушателя. История, которую он бормочет, такова.
Десятилетия назад, когда он был ещё подростком, в деревню пришла геологическая экспедиция. Четверо людей в одинаковых куртках, с приборами, что тикали, как карманные часы. Они искали что-то в старых шахтах на краю леса. С местными почти не общались, лишь иногда покупали молоко и хлеб. А потом наступило полнолуние.
«Они смеялись над нашими ставнями, — бубнит Агафон, постукивая сухой палкой по полу своей избушки. — Говорили: «Пережитки». У них в палатке горел яркий фонарь, и они громко разговаривали, склонившись над картами».
На следующее утро палатка стояла пустая. Не было следов борьбы, ничего не пропало. Исчезли только люди. И их главный прибор — ящик с тремя циферблатами и множеством стрелок. Нашли лишь одну вещь: блокнот старшего геолога, Леонида Петровича. На последней странице, датированной той ночью, было написано карандашом, с нажимом, рвавшим бумагу:
«ОНО ВИДИТ СКВОЗЬ СВЕТ. ОНО ИДЁТ ЗА ЗВУКОМ. ОНО ВОСПРИНИМАЕТ ТЕПЛО. ГАСИТЕ ВСЁ. МОЛЧИТЕ. ОСТЫВАЙТЕ. СТАНЬТЕ КАМНЕМ. ОНО ИЩЕТ НЕ НАС. ОНО ИЩЕТ ТО, ЧТО МЫ РАЗБУДИЛИ. ПОЛНОЛУНИЕ — ЕГО ГЛАЗ».
С той поры правило стало железным. В полнолуние в Серебряном Омуте не просто закрываются — исчезают. Гасится каждое пламя, окна завешиваются плотными, не пропускающими ни лучика, одеялами. Не разводится огонь, не зажигается спичка. Жители ложатся на холодные печи или в подполы, укутываются в шерсть, не греющую, а скрывающую тепло тела. Не говорят ни слова. Даже дети, приученные с пелёнок, не плачут в эту ночь. Деревня впадает в состояние, похожее на смерть: без света, без звука, без движения.
Потому что Оно выходит.
Никто не видел Его в лицо. Те, кто встречался, не вернулись, чтобы рассказать. Но кое-что знают. Знают по косвенным признакам, оставшимся после таких ночей.
На рассвете, когда луна бледнеет и тонет за лесом, жители выползают из своих убежищ. И иногда находят знаки. Не footprints — следов не бывает. А… изменения.
Трава на краю деревни будто примятa неведомой тяжестью, образуя идеальные круги с обугленной, холодной на ощупь сердцевиной. Сосны, что стоят стеной вокруг Серебряного Омута, на своих смолистых стволах в такие утра могут проступать странные узоры, будто кора на миг стала мягкой, как глина, и на ней отпечаталось нечто многоугольное, не природное. А однажды на колодце нашли висящий, покрытый инеем, хотя была июльская ночь, кусок кварца. Внутри камня, будто вмурованная, виднелась тень, очертаниями напоминающая ту самую пропавшую геологическую зонд-машину с тремя циферблатами.
Старейшины шепчут, что геологи не просто что-то искали. Они позвонили. Их приборы, их разговоры, их свет — всё это было сигналом, стуком в дверь, за которой дремало нечто старое, холодное и чуждое всему живому. А полная луна — не причина. Она — линза. Условие, при котором граница между мирами становится тоньше, и то, что лежит по ту сторону холмов и времени, может ненадолго взглянуть сюда. И пройти. В поисках источника того зова, того тепла, того шума, что нарушил его покой.
Поэтому они и боятся. Боятся не луны, а того, для чьего взора она становится проводником. Боятся быть замеченными. Боятся стать тем самым теплом, звуком, светом, который привлечёт внимание.
А ещё они боятся, что однажды кто-то забудет. Зажжёт свечу. Вскрикнет от страха. Обнимет ребёнка, чтобы согреть его дрожащее тельце. И этого будет достаточно. Достаточно, чтобы Оно повернулось и медленно, неотвратимо, двинулось в сторону этой одинокой вспышки жизни в мёртвой, остывшей деревне. В ту самую избу.
И больше из этой избы уже никогда не выйдут. Только наутро, на пороге, соседи найдут странный холодный камень, а в нём — навсегда застывшую, искажённую ужасом тень того, кто нарушил правило. Тень, которая смотрит прямо на них безглазыми впадинами.
Вот почему в этой деревне боятся полнолуния. Это не суеверие. Это инструкция по выживанию. Протокол невидимости в ночь, когда смотрят из мира, где нет ни солнца, ни тепла, ни жалости.