Будь он православным...
Иосиф Александрович для меня лично жив. Не только потому, что «у Бога все живы». Он жив как поэт и личность, продолжающая излучать на читателя направленные волны душевного воздействия. При этом его влияние не разливается вокруг, как лучи от солнышка, а является именно направленным - исповедальным, диалогичным, предполагающим одного собеседника, а не переполненный концертный зал.
Иногда Бродский попросту измочаливает и пережёвывает душу, так что читатель вынужден отложить книгу надолго, чтобы успокоиться. Долгая боль, не желающая прекращаться, — вот что приходит мне на мысль при произнесении фамилии Бродский. При этом сама фамилия не виновата. Евреев с родственными корнями, уходящими в городок Броды в Галиции, очень много. Биографии многих из них любопытны и вызывают весь спектр эмоций от уважения до иронии. Печаль рождает только поэт, родившийся в Петербурге, сказавший однажды:
Ни страны, ни погоста не хочу выбирать.
На Васильевский остров я приду умирать.
Печаль эта лично для меня многократно усиливается от невозможности поминать имя Иосифа у Чаши. Будь он православным, я отказался бы от чтения его стихов в пользу неизмеримо лучшего способа общения с его душой при Евхаристии.
Там, где царствует мысль
Бродский напорист. Он вгрызается в языковую ткань с упорством голодной мыши, вгрызающейся в сыр. Поэт любил повторять слова Уистена Одена о том, что поэты — это органы существования речи. Бродский говорил, что именно язык рождает поэтов и поэзию, а не наоборот. От этой теории веет шаманизмом, но в случае с Бродским она работает. Поэт грызёт языковую ткань. Он, словно кит, пропускающий сквозь себя тонны воды ради планктона, пропускает через мозг и сердце речь, и благодарная речь шифруется в шедевры. Упорство, необходимое для подобного шаманства, Бродский берёт из крови, точнее, еврейской крови.
Иосиф Александрович в пух разбивает наши ходульные представления о том, что если еврей работает лопатой, то лопата должна быть с мотором. Он освоил и сменил десятки профессий, причём самых низовых, «грязных». Свой полукрестьянский быт в станице Норинской вспоминал как лучшую часть своей жизни. Его тянуло на военную службу, и если бы не пресловутая графа о национальности, мир взамен поэта получил бы лётчика-испытателя или подводника Бродского. Как бы там ни было, советский еврей — это не просто еврей, а еврей плюс ещё что-то.
Главный признак этой крови, проявившийся в Бродском, есть настырность, умственная выносливость. Это идёт от многовековой школы мысленного труда по изучению Писания и сопутствующей литературы. Веками упражняясь в области экзегетики, анализа и запоминания, евреи выработали в своей натуре нечто, позволяющее им успешно трудиться там, где царствует мысль. Еврей-математик, еврей-физик — это побочный продукт многовековой мыслительной деятельности, переданный по наследству.
Борьба с удушьем
Я хотел бы в юности иметь такого старшего друга - одновременно битого жизнью и широко образованного, разговоры с которым заменили бы мне чтение многих книг. Он закуривал бы при встрече и, сощурившись после первой затяжки, рассказывал мне то, что всем говорил в стихах: «Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах, лабазах, банях, бревенчатых теремах, ложись головою в угол, ибо в углу трудней…» — и так далее.
Такого старшего друга не было. Поэтому я с жадностью читал стихи, тем более что многое в них было написано и даже озаглавлено как назидание. Многое я помню до сих пор, например, вот это:
Гражданин второсортной эпохи, гордо
Признаю я товаром второго сорта
Свои лучшие мысли, и дням грядущим
Я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Кто не задыхался, пусть проходит мимо, насвистывая шлягер. Но я задыхался, временами задыхаюсь и поныне, и эти стихи воспринимаю как адресованные мне лично.
