Как только раздался удар в электрогонг, Ниночка сбросила ласты, поправила причёску, выдернула с зарядки свой наебан и стремительно направилась к выходу.
Вот только влиться в первые ряды торжественных аксельбантов ей снова не удалось — в коридоре у лифтов было людно. И это ещё мягко говоря.
Ψ-ковролин здесь не справлялся с нагрузкой, и вытертый корпоративный дух с готовностью уступал место чистосердечному хамству. Валик Белявский, коллега из соседнего отдела, и вовсе оттолкнул Ниночку локтем, процедив сквозь плотно сжатые зубы:
— В сторону, тупая сука! В сторону!
Это было уже даже не хамство, а что-то вроде попытки поговорить по душам (но только когда сами души в расчёт не принимаются, раненые с поля боя не уносятся, а гипсокартон подвесного потолка может осыпаться на головы раздражённых людей в любой удобный момент).
Вот и самой Ниночке сразу же захотелось плюнуть Белявскому в лицо, но в эту самую секунду звякнул баркас внеочередного лифта, и из открывшихся дверей на Ниночку пахнуло ароматом свежей клубники. Из разговоров с одним знакомым лифтёром-референтом Ниночка знала, что газ SOSSIBO изначально разрабатывался для спецопераций силовых структур, но основное применение нашёл именно в качестве социальных антидепрессантов самого широкого спектра. Поэтому она даже не удивилась, когда вместо акта профессиональной агрессии ей вдруг захотелось обнять коллегу, успокоить и даже пригласить на свидание.
Сам Белявский, подкошенный ароматом всеобщей любви и уважения, уже стоял перед Ниночкой на коленях, задыхаясь от переизбытка раскаяния, которое вырывалось из его арочных связок глухими сморщенными стонами:
— Я н-недостоин прощ-щ-щ-ения! Я н-низок! Я н-негодяй! О, как же я н-н-низок! И подл! Подл! Подл!
Сейчас Валик напоминал сведённых к единому знаменателю троих поросят, скрючивших хвосты в надежде хоть как-то заинтересовать прогрессивного волка-вегана, осознающего себя в качестве заколдованной принцессы. Его взгляд светился безумным отчаянием, а галстук с профессиональной готовностью облизывал всё тот же немощный ковролин.
Остатками независимого сознания у Ниночки промелькнула мысль приказать Валику броситься вниз головой с седьмого этажа. Под наплывом кирзовых чувств Белявский наверняка помчался бы исполнять этот летальный трюк с покорностью настоящего самурая. Разумеется, блокираторы СУ в самый последний момент заставили бы его одуматься (а заодно и спеть какую-нибудь весёлую песню), но взгляд обидчика, осознавшего собственную смерть в качестве достойного завершения трудового дня, мог послужить неплохой компенсацией за резкий укол поднаебанской реальности, с которой менее всего ожидаешь столкнуться на седьмом этаже головного офиса перспективной компании (если верить флаерам и собственным надеждам).
И всё же долго сопротивляться напору химического человеколюбия сама Ниночка тоже не могла. Она уже принялась укутывать бледные щёки Белявского размашистыми поцелуями, когда от щебечущих мыслей её отвлёк возглас Ильи Харина, старшего консультанта по общекоридорным вопросам их этажа.
— С дороги! Разойдитесь! Нина! Нина! Ниночка! — кричал Илья, отчаянно пробираясь через толпу парализованных взаимным уважением коллег.
Пнув коленом Белявского, Илья прямо с ходу схватил Нину за ягодицы и буквально внёс её в лифт, впечатав в стену рядом с кнопками принудительной социализации и аварийной остановки. Вот только останавливаться Илья точно не собирался.
Дефаунированный диссидент, он и без общих тиктоков общался с женщинами хамовато и многообещающе, а под напором газообразного караула и вовсе превратился в похотливое животное марки FASS.
— Даже думать о других не смей, слышишь?! Со мною пойдёшь! Со мною! —шептал Илья на ухо Ниночке, слегка полизывая её ланитные ускорители. — Сперва в боулинг, потом на карусели, а потом ко мне! Ферштейн?!
Ниночка молчала, стараясь собрать воедино мысли, затерявшиеся на просторах многоместно сжатой плоти. Она понимала, что в своей нерешительности выглядит неуместно и даже глупо. Илья проживал в трёхфазном парнокопытнике новой застройки с вертикальными гегель-занавесками и автоматическим крематором мух. Нине не раз доводилось слышать, как он хвастается фривольным бардаком в собственной стереомакаронной.
«Ради такой кубатуры с кем хочешь пойдёшь, совесть даже мыслеузурпатором выравнивать не придётся!» — мелькнуло в голове Нины.
Но отважиться на раскадровку плоти прямо на глазах у коллег Ниночка всё же не решилась. Она понимала, что причиной внимания Ильи наверняка были только газ и базовые препараты, которыми ему приходилось накачиваться с утроенной энергией, чтобы выглядеть приемлемо в среде схоластического дресс-кода.
Илья был представителем гомопартийной номенклатуры, и его карьера была всего лишь вопросом времени, расписанного в листках айфи-генерации. Единственной опасностью, которая подстерегала этого эндоскопического юнца на пути к креслам самых верхних этажей, была вероятность умереть от тоски. Но, судя по шершавости языка, с этой опасностью Илья пока справлялся уверенно.
— Жди меня, я мигом! Только носик попудрю! — похотливо прохрипел он Нине, когда двери лифта распахнулись и масса служащих вынесла их в просторное фойе, украшенное фонтанами и несколькими примерами современного искусства, очень похожими на развальцованные останки советского прошлого.
Илья умчался в сторону перманентных писсуаров, а Нина лёгким касанием наебана облачилась в вишнёвое uber-пальто и помятой розой замерла посреди клокочущего зала. Серьёзных надежд на долговременную память Ильи не было, но сейчас Ниночке отчаянно хотелось помечтать. Слишком уж давно на неё не обращали внимания вот так — пальцами, прилюдно, в компании перспективной родословной.
Правда, свободному полёту фантазии мешал всё тот же Белявский. Он как раз дополз до Нины и теперь снова пытался обратить на себя внимание, прихватывая её лодыжки влажными распухшими губами. На ксилиловую милоту у него была аллергия (скорее всего, последствия трансгендерной фито-симуляции), и беднягу раздувало прямо на глазах.
— В барокамеру бы! — надрывно сипел он. — Но сперва туфель ваших поцеловать!
Через считаные мгновения вокруг Нины и Белявского образовался круг из коллег, которые нервно хохотали и указывали на задыхающегося Белявского едва закамуфлированными пальцами.
Ковролина в фойе не было вовсе, а эффективность ортодоксальных патогенов оставляла здесь желать лучшего (как и любая идеология, они сильно страдали от сквозняков, позволяя людям не замечать тонкую грань между понятиями патриотизма и терроризма), поэтому фойе офиса всегда напоминало арену Колизея, где все старались выглядеть благородными и великодушными, но при этом всегда бились насмерть.
— Это надо же, за такой клушей увиваться! — язвил клерк Фёдор из отдела рыбьей трансформации.
— Да он просто отравился психоэмулятором! — вторил ему Вася Книксен, безрадостное худое существо с подтяжками вместо совести.
— Вот поэтому трансгендеров в гомопартию и не принимают! — старательно вырабатывая гласные звуки, восклицал Лео Кныш, известный на многих этажах благодаря умению свистеть, закладывая мизинцы в уши.
— Позорище!
— Надо бы его в барокамеру затащить, а то ведь подохнет!
— А пусть и подохнет! На его место давно пора стремянку поставить!
Наконец за спинами клокочущих коллег Ниночке удалось разглядеть Илью. Он уже успел сменить гардероб и теперь бодрой походкой гарцевал прямо к выходу, не обращая внимания на Ниночку.
— Илья, как насчёт боулинга? — на всякий случай прокричала Ниночка, приветливо напомнив о себе кинематографическим взмахом руки (наебан по автонастройкам сработал чётко, и в этот момент на Ниночке оказались лёгкие перчатки подвенечного фасона).
— Ты хоть в зеркало себя видела, мымра? — фыркнул Илья и невозмутимо проследовал к выходу.
Судя по всему, он только что испытал воздействие эго-респиратора, которые вшивались всем представителям гомономенклатуры и время от времени напоминали им о непреложности соблюдения базовых принципов общепринятого животноводства.
Ниночке оставалось лишь глубоко вздохнуть, поправить абордаж и вынырнуть из здания.
До третьего шлюза было метров триста, но Ниночка не торопилась начинать свой привычный вечерний забег. Она подумывала о такси. Оставить мать и сестёр без еды было жестоко, но сейчас Ниночке хотелось шика. Пусть безродного, пусть плоского, пусть скользящего по линии ближайшей сточной канавы, но всё-таки шика. Тупая сука, клуша, раздувающиеся трансы и наивные мечты о собственном счастье — день заканчивался слишком знакомым набором разочарований, очень похожим на естественное положение вещей. Три кубика гашиша, которые слабо мерцали в кредитном приложении внутреннего кошелька, изменить, в сущности, ничего не могли.
Потратив несколько мгновений на сомнения, Нина вынула наебан и, трагически закусив губу, надавила кнопку вызова. На быстрый ответ она не надеялась. Большинство служащих после тяжёлого трудового дня спешили как можно быстрее добраться до ближайших летаргических баров в надежде занять капсулу попросторнее и на несколько часов с максимальным комфортом погрузиться в предэмоциональную скотофазу. Такси в это время было нарасхват.
Но на этот раз Ниночке неожиданно повезло. Всего через несколько секунд наебан бодро переключился в фазу смешанных единоборств, после чего издал звук, похожий на растягивающийся ластик. Это означало, что кто-то из верховодок уже заглотил вызов и теперь спешил навстречу миллиграммам платёжеспособных веществ. Опасность обрыва опознавалась наебаном как минимальная, и Ниночке можно было уже прямо сейчас принять три таблетки парализатора АЗ, чтобы избежать возможных осложнений (если вдруг у таксистов окажется период нереста или где-нибудь в районе Кацедальной вновь прорвёт подканализацию). Но как только она нащупала на дне сумочки позолоченные пилюли, кто-то уверенно схватил её за локоть.
— Знаете, дорогуша, а за вами так просто не угонишься! — услышала Ниночка бесполый вкрадчивый голос. — Я, конечно, понимаю, что в вашем возрасте порхать подобно бабочке — дело естественное. Вот только забывать про корпоративную этику всё равно не стоит! В лифте следует здороваться или хотя бы сгибаться в почтительном поклоне. А вы меня, дорогуша, даже не заметили!
К удивлению Нины, это была Лидия Фёдоровна Ширзова, начальник отдела регистрации карболового контента нижних фаз предпоследней эхолокации. В прошлом, как знала Нина, Лидия была мужчиной, но по внешней обработке догадаться об этом было невозможно. Выглядела она и вправду впечатляюще: юбка-плед важно скользила по припорошенному снегом асфальту, серьги в форме львов хищно демонстрировали окружающему миру свои рубиновые клыки, а шестьдесят паспортных лет покорно растворялись в сорока часах еженедельных косметических операций.
— И глотать парализатор прямо посреди улицы, — поморщилась Лидия Фёдоровна. — Вы не боитесь, дорогуша, что вас изнасилуют или заставят купить лотерею?
Нина молчала, не понимая, какую из параллелей совести следует выбрать для неформального разговора с Лидией.
В плоскости рабочего этажа они сталкивались достаточно часто: сдержанно здоровались в буфете, разматывали пожарные рукава под час судебных тренировок, целовались взасос на новогоднем корпоративе. Но это было сухое, деловое общение, не выходившее за рамки профессионального этикета. Сейчас же в напористом дружелюбии Лидии ощущался хищный нерв личной заинтересованности. И чем этот нерв был воспалён, Ниночка понять не могла.
— Да и такси я бы вам использовать не рекомендовала, — назидательным тоном продолжила Лидия. — Жить, дорогуша, нужно по средствам!
— Но я же могу... — попыталась возразить Ниночка.
— Ничего вы себе не можете позволить, дорогуша. Ни-че-го! Уж передо мной свой наебан можете не накручивать!
В подтверждение своих слов Лидия выудила из мезозоя сумочки позолоченный гранд-наебан двенадцатого поколения. Седьмому наебану ижевской сборки, которым довольствовалась Нина (и за который ещё должна была полкило гашиша Банку Национальных Меньшинств), с этим агрегатом тягаться было нечего. Скорее всего, Лидия видела даже поношенный бабушкин свитер, который Нина носила в поднаебане четвёртую неделю подряд, и почти наверняка успела взломать её страницу флеш-шеринга, при помощи которого Нина пыталась подправить теоретическую плоскость своих ягодиц, а заодно и общемировую справедливость.
В любом случае заблокировать экстенсивные функции этого гаджета Ниночка могла только наглядным проявлением искренней зависти. Для этого лучше всего подходил низкий поклон, при котором базовый вектор подобострастия должен был совпасть с точкой фокуса закона всемирного финансового тяготения.
В целом, унизительный книксен Ниночке удался. Можно было чуть дольше задержаться в фазе вечной любви лба и асфальта, но Ниночку отвлёк звук визжащих покрышек. Прибыло такси. Мелкокалиберный скотовоз затормозил в шаге от Ниночки и Лидии, заставив обеих отвлечься от нюансов социальной хореографии и отскочить в сторону.
Из бокового окна такси выглянула покатая рыбья голова. Водорослями воняло не сильно, и, если бы не дружеское нападение Лидии, Нина могла считать, что сегодня ей действительно повезло: на её вызов клюнул сом или глубоководный толстолобик, время нереста которых ограничивалось началом мая. Свою исключительность таксист осознавал в полной мере, надменно осматривая сухопутный мир и претенциозно надавливая шизо-рукой на православную консоль, иконы которой издавали не очень громкий, но очень приветливый звук.
— Хлып! — шлёпнули губы извозчика, призывая потенциальных пассажиров поскорее занять места в багажном отделении.
— Проваливай отсюда! — крикнула таксисту Лидия, раздражённая вмешательством в геометрию своего благополучия.
— Хлып! Хлып! — настойчиво повторил своё требование таксист.
— Никому здесь твоя колымага не нужна!
— Хлып! Хлып! Хлып!
Рыба была возмущена. Она била хвостом, вращала плавниками, красочно задыхалась, призывала клиентов к уголовно наказуемой совести. Но на опытного менеджера подобные фокусы подействовать не могли.
— Ты смотри, этот наглец ещё и дерзить пробует! — гневно выкрикнула Лидия, после чего ловко достала из рукава складную перролитовую плеть и метко перетянула извозчика по мясистым губам.
Такси, пристыженно взвизгнув факелами, тут же умчалось прочь, предусмотрительно сбросив на ближайшем перекрёстке номерные знаки и несколько зеркал заднего вида. Социализированные рыбы всегда слишком бурно реагировали на насилие и ввиду этого до сих пор не были внесены в реестр первичных средств эволюционной эргономики. Но сейчас Ниночка испытывала к умчавшемуся таксисту что-то вроде скользкой зависти. Так легко отделаться от Лидии у неё самой шансов не было.
Подтвердив опасения Ниночки, Лидия спрятала плеть, уверенно взяла Ниночку под руку и решительным шагом направилась в противоположном от третьего шлюза направлении.
— В общем, так, — доверительно сказала она. — Я давно хотела обсудить ваши перспективы в нашей компании. Как работнику безвариантного звена я готова отдать вам должное, но в перспективах гаус-троллинга ваши навыки по-прежнему не превышают индо-черты. То есть, пользуясь терминологией 3D-икебаны, вас выгоднее уволить прямо сейчас, чем рассчитывать получить от вас пользу в некоем условном будущем. По перманентному хазар-адюльтеру вы и вовсе нищеброд среднеполосной сборки, без выраженных хромосом. Таким образом, как бы прискорбно это ни звучало, перспектив у вас в нашей компании нет. Да вы и сами это наверняка понимаете, правда?
Такой напор посторонней правды смутил Ниночку.
— А Геннадий Кондратьевич выставил меня на третью очередь апгайда, по внутренней раскадровке айфи, — попыталась оправдаться Ниночка, но впечатления на Лидию эти доводы ожидаемо не произвели.
— Геннадий Кондратьевич — старый педераст с кумулятивными приступами внутричерепной аутодислексии! — невозмутимо продолжила Лидия. —Коммерсберг Иванович держит его начальником отдела только из жалости к своей трижды монетизированной супруге Ляле, которая приходится родной сестрой этому никчёмному фальш-экскременту. По гуглу внутреннего пользования он и вовсе всего лишь третий знак справа в локальном поиске шумерских парнокопытных. Любые гайд-листы вашего отдела из третьих превратятся в шестые — двенадцатые, и это ещё в лучшем случае. Да и хазары с высших этажей не упустят возможности перекроить расписание первого и второго рейдеров исключительно под себя. Они все гомопартийные, им наверняка разрешат. Вы слышали, что сегодня двое из отдела упаковки забаррикадировались в лифте и выдышали весь запас внешнего уважения? Теперь у них стойкий патриотический паралич, и если к утру они не умрут, то наверняка станут героями. Так что завтра мы будем вынуждены целовать лацканы их платьев и надеяться, что им не взбредёт в голову заставить всех нас носить швах-парики. Поэтому свои жиденькие надежды можете оставить родным и близким. Главное в этой жизни, дорогуша, — это не врать самой себе!
— Но...
— «Но», моя хорошая, — это когда лошадь остановилась посреди дороги. А в вашем случае лучше помолчать и перестать смотреть на мир сквозь свой допотопный наебан! К тому же я хочу предоставить вам шанс, которого вы не заслуживаете. Вы понимаете, о чём я?
— Нет, — честно призналась Нина.
— Глупышка, я хочу взять вас к себе в отдел! — торжественно сказала Лидия.
— В предпоследнюю фазу? — открыла рот от удивления Нина.
— В предпоследнюю! — морщинистой гордостью улыбнулась Лидия.
Через мгновение её лицо снова сделалось серьёзным и гладким.
— Конечно, на первых порах многого я вам обещать не могу. Но вы же понимаете, как может изменить мир пара лишних кубиков рыбьей выжимки?
— А как же отсутствие хромосом?
Лидия Фёдоровна замедлила шаг, подняла линзарии к небесам и наигранно вздохнула.
— Знаете, дорогуша, с возрастом начинаешь уставать от повсеместных наебанов и барокамер. Естественность — вот что трогает сердце пожившего общегендерного человека. То самое неприкрытое и нецифровое айфи, о котором мы все уже порядком забыли. И то, как вы отшили в лифте этого прохвоста Илюшу, наполнило меня вдохновляющим трепетом. В офлайне вы ещё способны сопротивляться напору внешних чувств, хоть и не представляете до конца, зачем вы это делаете и почему.
— Но ведь у вас в отделе работают только мужчины, — осторожно поинтересовалась Ниночка.
— Разумеется. А разве с этим могут возникнуть какие-то сложности? —ухмыльнулась Лидия. —Уж не хотите ли вы сказать, милочка, что вы одна из этих эвфеминисток, для которых физда дороже идеи?
— Нет, но...
— Тогда всё просто. Смените пол — и милости прошу! Знаете, из вас получится очаровательный юноша, способный заискивать даже перед собственной тенью. А когда вы обзаведётесь собственным гранд-наебаном и откроете хотя бы пару уровней шаблон-гардероба… — Лидия на секунду замерла посреди тротуара. — В общем, завтра с самого утра жду от вас заявление на G-пластику и подписку на мой соевый гештальт! Только, Ниночка, имя я выберу вам сама. Тут уж никаких возражений не приму. Это древняя традиция нашего отдела, нарушать которую я не позволю! Ринат или Пацетос. А может быть, Николай? Почему бы и нет? Простое славянское имя. Я всегда считала, что нужно помнить о своих истоках. И кстати, о гашише не волнуйтесь. Я вам только что перевела по наебан-директу! Считайте это дружеским подарком. Можете даже не благодарить! Что ж, приятного вечера, дорогуша! Чмоки-чмоки!
С этими словами Лидия выпустила руку Ниночки, перешла пустынную дорогу и направилась к застройке пятиэтажных хрущёвок, окружённых ржавыми гаражами и разорванными детскими площадками. Это был элитный район со всеми подобающими признаками внешнего благополучия: окна пятиэтажек светились мягким хитиновым мерцанием, журнальные столы лениво курили на балконах, а бельевые верёвки благонадёжно провисали под тяжестью своего постэволюционного символизма.
Оглушённая напором Лидии, Нина ещё несколько минут разглядывала это торжество роскоши. До него было подать рукой, но Ниночка прекрасно понимала, что это должна быть рука, которой неизвестна разница между деловым рукопожатием и сдавливанием горла. У самой Нины руки дрожали. Именно поэтому ей было в другую сторону.
Шлюз номер два был рядом, а внутричерепное сообщение наебана пульсировало мыслями о том, что у Ниночки на счету теперь имелось целых пять кубиков, — достаточно для того, чтобы добраться до дома и купить еды матери и сёстрам. А если ехать нулевым эшелоном, взяв на себя обязанности предварительного тормоза, то можно пополнить и эго-санитайзер.
Но радости это не прибавляло. Весь путь домой, раскачиваясь между колёс электрички, Нина размышляла о своих ближайших перспективах. Предложение Лидии было понятно во всех своих параллельных, перпендикулярных и скидочных плоскостях. В сущности, от Нины требовалось пожертвовать своей физиологической свободой за право получить хотя бы самое общее представление о том, в чём эта свобода заключается. В противном случае эта свобода рисковала оказаться навечно заключённой в бетонную клетку одного из рыбных цехов, которые Нина ненавидела всей душой и давно поклялась избегать любыми доступными способами, включая суицид и самые бюджетные виды гаражного макияжа.
Канализационный люк № 7117 встретил Нину доверчиво и даже покорно. Уплотнитель уже успел прогнить (или его разорвали на жвачки соседские дети), так что Нине без особого труда удалось отворить тёмное жерло родного дома.
Нырять внутрь не хотелось. Наебан отчаянно предупреждал Ниночку о том, что шесть терабайт эхо-текстур готовы занять своё место в окружающем мире. Но тратить время на обновления сейчас было глупо. Ниночка это понимала.
«В канализации всё равно тянуть не будет!» — вздохнула она, поправляя вязаные носки и привязывая страховочную удавку к одному из перил.
Отечественные марки наебанов всегда были неспособны охватить глубинные пласты жизни. А ведь именно там, под люками, царил настоящий офлайн в его самом глубоком, сакральном смысле: с разбитыми лампочками коммунальных магистралей, ящиками для долгосрочного хранения сухих кормов, недовольными соседями и настенными календарями, в которых угрожающим цветом крови выделялись торжественные даты, вроде Первого сентября или Рождества Христова. Всё это встречало Нину особой непроницаемой тишиной, разбавленной вибрацией насосных ревербераторов и тусклыми всполохами светодиодных крыс.
Ниночка проследовала вдоль коридора, чуть замешкалась у двери своей квартиры (восемнадцать поворотов ключа и отпечаток лица оставляли достаточно времени для мыслей о вечном), после чего переступила порог персональной среды обитания.
Мать ещё не спала. Она стояла посреди комнаты возле двухразрядного стола и протирала не очень убедительным пипидастром картонный плафон фальш-люстры.
— Привет, мам! Ты зачем встала? Давай я наебаном уберусь! На нашу полуторку даже офлайна хватит! — принялась хлопотать Ниночка.
Забота дочери не произвела на мать впечатления.
— Всю жизнь только наебаном этим и убираешься, — раздражённо ответила мать. — Вот только пыль как лежала, так и лежит.
Судя по внешним проявлениям внутреннего раздражения, самочувствие матери сегодня было лучше, а значит, вечер рисковал дополниться очередным интенсивным скандалом. Недавняя потеря мужа и крах веры в государственные лотереи подорвали психику этой некогда решительной и целеустремлённой женщины. Теперь она всё больше теряла связь с реальностью, хотя и предпочитала упрекать в этом всех окружающих. И в первую очередь саму Нину.
Пытаясь сохранить хрупкое равновесие тишины, Нина молча выгрузила на стол несколько упаковок спецмакарон, три банки консервированных рыбных экзоскелетов, сверхкрендель и пару автобатонов.
— О, кажется, у нас сегодня праздник?! — ухмыльнулась мать.
— Сёстры ещё не спят? — понуро спросила Нина.
— Где ж им заснуть на голодный желудок-то? Да и по наебану твоему за день соскучились, сказку послушать хотят. Я даже не знаю, что теперь детям страшнее: умереть с голоду или остаться без наебана. Ужас!
— Мама, я тебе уже сто раз объясняла. Время сейчас такое. И дело, в общем-то, не в наебане. Кстати, мне предложили повышение. Хороший отдел, рядом с пожарной лестницей. Еду можно будет покупать чаще. Вот только… — Ниночка на мгновение запнулась. — Только для этого я должна стать мужчиной.
— Что ж, попробуй! Попробуй! — едко ответила мать. — Раз уж женщиной толковой выйти не получилось, можно попробовать стать толковым мужчиной. Почему бы и нет?
— Мама, я серьёзно!
— И я тоже очень, очень серьёзно! Ведь всё было в твоих руках. Вон, Славик сватался! Чем не хорош? Жили бы себе как люди.
— Так он же наполовину рыба, — поморщилась Нина.
— Мужчины — они все такие. Их всегда додумывать приходилось. Любовью или ненавистью — это уж как повезёт.
— Ну вот, — грустно улыбнулась Нина. — Тот же самый наебан, хотя и непонятно, какого поколения.
— Нина пришла!
— Нина пришла!
— Нина! Нина! Дай наебан!
Сёстры выскочили из спальной капсулы босиком, в длинных ночных сорочках. Похожие на дружелюбных призраков, они принялись скакать вокруг Нины, обнимать её, осторожно протягивать руки к наебану.
— Сперва поесть! Поесть! — категорично заявила Нина, демонстративно подняв наебан над головой.
Дети, изобразив не вполне натуральное недовольство, уселись за стол и принялись откупоривать консервы.
Мать от еды традиционно отказалась. Расчесав перед зеркалом свои длинные седые волосы, она скрылась в ворохе постели, которая стояла прямо в комнате и занимала едва ли не бо́льшую её часть. Спать в капсулах мать наотрез отказывалась, утверждая, что они вытягивают из неё последние силы, которых и без того не осталось ни на достойную жизнь, ни на спокойную смерть.
Самой Нине есть тоже не хотелось. Она присела на лавку возле входного шлюза, откинула голову к стене и закрыла глаза. Кошковидный дренаж грел сегодня с избытком, Нине было жарко. Хотелось стянуть с себя свитер, но сил на это уже не оставалось. Душноватая дрёма навалилась на неё сразу же. Заснуть полностью не давали лишь наебан, панически искавший выход к Сети, и ложки сестёр, энергично полировавшие жесть консервных банок.
Наконец дети закончили трапезу и на цыпочках подошли к Нине. Сейчас в их движениях чувствовалась неуверенность, а во взглядах читалось смущение.
— Нина, мы тут... Мы не подслушивали, но… Тебе и вправду придётся стать мужчиной? — шёпотом спросила Анечка.
Двенадцать лет возраста позволяли ей задумываться о вопросах глобального человекоподобия, и в глазах сестры мерцали блики целомудренного испуга.
— Все мальчишки вредные и совсем не умеют заплетать волосы. Ты тоже разучишься? — поинтересовалась восьмилетняя Гелла.
— А я всегда о братике мечтала! — беззаботно сказала Розочка, самая младшая из сестёр.
— Молчи! — тут же одёрнула её Анечка. — Если Нина станет мужчиной, ей придётся всё время в барокамере сидеть, чтобы не вздуться и не лопнуть!
— Нет, не всё время. Два-три часа в день. И только первые месяцы после транскастрации, — попыталась успокоить Ниночка то ли сестёр, то ли саму себя.
— Не соглашайся, Ниночка, не соглашайся! Ты нам такой больше нравишься. Мы и есть поменьше будем, а наебан можешь нам вообще не давать! — затараторила Анечка.
— Ага! А сказку ты и сама можешь нам почитать, правда? — поддержала сестру Гелла.
На этот раз Розочка промолчала. Воспользовавшись общей задумчивостью момента, она выхватила из рук Нины наебан и с радостными криками помчалась к капсуле. Сёстры, мгновенно забыв о барокамерных перспективах Ниночки, бросились вслед за ней.
— Отдай! Отдай!
— Нечестно! Нечестно! Сегодня моя очередь!
— Отдай!
— Не отдам! Не отдам! — хохотала в ответ Розочка.
— Полчаса, не больше! — успела прокричать сёстрам Нина перед тем, как крышка капсулы с хищным шипением захлопнулась и в комнате вновь воцарилась тишина, слегка разбавленная всхлипываниями матери.
До старушки наконец дошло, что вместо дочери завтра под вечер к ним заявится её сын, неумело пытающийся соответствовать новому полу и полностью захваченный идеей как можно скорее обзавестись наебаном хотя бы одиннадцатого поколения (поддержка трансгендерных софитов предполагалась и на более ранних моделях, но, как правило, ограничивалась только фильтрами Latte и Paltus Platinum Light — достаточными для мандаринового маскарада, но совершенно неуместными в деловом сообществе).
Успокаивать мать сил у Ниночки попросту не было. Их осталось ровно столько, чтобы расстелить прямо на полу свой старый матрас, мысленно завести будильник и сразу же провалиться в глубокий сон. Следовало хорошенько выспаться. Ведь завтра её ожидал очередной день борьбы за своё место под солнцем. И очень хотелось верить, что это будет солнце с расширенными настройками.
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.