— Ты называешь это заботой?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Это не просто тряпки, мама, это заказ клиента!
Крик Андрея был таким громким, что, казалось, задребезжали хрустальные подвески на люстре. Он стоял посреди гостиной, сжимая в руках то, что еще утром было коллекционным виниловым изданием, а теперь напоминало покоробленный, оплавленный пластиковый блин.
Галина Петровна, маленькая сухонькая женщина с поджатыми губами, даже не моргнула. Она сидела в кресле, сложив руки на коленях, и всем своим видом демонстрировала оскорбленную добродетель.
— Не кричи на мать, — спокойно, даже ледяным тоном произнесла она. — Я грязь убирала. Развели пылесборников, дышать нечем. А я, старая, спину гнула, пока вы по курортам прохлаждались.
— Гнула спину?! — Андрей швырнул испорченную пластинку на диван. — Тебя кто просил?! Кто тебя просил трогать мои вещи? Ленкины вещи?!
Лена стояла в дверном проеме, прислонившись плечом косяку. Она молчала. Сил кричать уже не было. Внутри была только звенящая, оглушительная пустота. Она смотрела на свои руки — пальцы все еще дрожали после того, как она увидела свою мастерскую.
А началось всё так хорошо. Три дня назад они с Андреем, счастливые и беззаботные, садились в такси, чтобы уехать в загородный отель. Годовщина свадьбы — пять лет. Первый раз за долгое время они позволили себе выдохнуть, отключить телефоны и просто побыть вдвоем.
— Андрюша, ну оставь ключики, — елейным голосом просила Галина Петровна накануне. — Цветы полью, кота покормлю. Барсик же скучать будет.
— Мам, у нас автопоилка и автокормушка, — отмахивался Андрей. — И цветы мы полили. Не надо приезжать, отдыхай.
— Ну мало ли! Трубу прорвет, или короткое замыкание... Сердце у меня не на месте будет. Я же только проверить. Одним глазком.
Лена тогда дернула мужа за рукав, отрицательно качая головой. Она знала эти «проверки». После них то сахарница оказывалась в другом шкафу, то белье в комоде переложено «по стопочкам», то шторы раздернуты «по-людски». Но Андрей, мягкий, воспитанный в уважении к старшим Андрей, сдался.
— Ладно, мам. Вот запасной. Но, пожалуйста, только покорми кота, если вдруг кормушка заест. И ничего не трогай.
— Да больно надо мне ваше барахло трогать, — фыркнула свекровь, пряча заветный ключ в необъятный карман своего домашнего халата. — Езжайте, милуйтесь.
Если бы они знали. Если бы только знали.
Когда такси подъехало к подъезду спустя три дня, Лена сразу почувствовала неладное. Окна их квартиры на третьем этаже были распахнуты настежь, несмотря на прохладный октябрьский ветер. А на балконе... На их уютном, застекленном балконе, где стояли плетеные кресла и кофейный столик, развевалось на ветру нечто огромное, пестрое и совершенно чужеродное.
— Это что такое? — прищурилась Лена, выходя из машины. — Андрей, это твой старый плед с дачи?
Андрей поднял голову и выругался. На веревках, перегораживая весь вид, сушились выстиранные тяжелые ватные одеяла в уродливых атласных пододеяльниках, которые его мать пыталась вручить им на свадьбу и которые они вежливо, но твердо отвезли в гараж.
Они поднялись на этаж молча. Андрей нервно звенел ключами, но они не понадобились. Дверь была не заперта. Из квартиры несло запахом, который невозможно было перепутать ни с чем: смесь хлорки, жареного лука и дешевого стирального порошка «Ландыш», от которого у Лены всегда начиналась мигрень.
— Мама? — Андрей толкнул дверь.
В прихожей не было их любимого пушистого коврика. Вместо него лежала мокрая, грязная половая тряпка — старая футболка Андрея, которую он давно пустил на ветошь для машины.
Галина Петровна вышла из кухни, вытирая руки о передник. Она была красная, распаренная, с растрепавшимися седыми волосами. Вид у неё был боевой.
— Явились, — вместо приветствия буркнула она. — Отдохнули? А я тут, как проклятая, авгиевы конюшни разгребаю трое суток.
— Мам, ты чего здесь... — начал Андрей, но замолчал, глядя поверх её плеча в гостиную.
Квартира изменилась. Она не просто стала чистой или грязной — она стала чужой. Изящные, легкие шторы цвета льна исчезли. Окна были голыми, сиротливо чернеющими в сумерках. Книги, которые обычно лежали художественными стопками на журнальном столике, исчезли. Сам столик был накрыт клеенчатой скатертью в ядовито-желтый цветочек.
Но самое страшное ожидало Лену в её комнате.
Лена была реставратором. Она работала со старинными тканями, кружевом, иногда брала заказы на восстановление антикварных кукол. Её кабинет был её святилищем. Там всегда царил особый, творческий порядок: коробочки с бисером, мотки редких ниток, лоскуты бархата, специальные растворы.
Она медленно подошла к двери кабинета. Сердце бухало где-то в горле. Дверь была распахнута.
— Андрюша, ты посмотри, сколько я грязи вынесла! — гордо вещала за спиной Галина Петровна. — Пылища, тряпки какие-то гнилые, плесенью пахнут! Я все перебрала, все перестирала!
Лена шагнула внутрь и сползла по косяку.
Комната была пуста. Стерильно, ужасающе пуста.
Рабочий стол, обычно заваленный инструментами и материалами, сиял девственной чистотой полировки. Исчезли штапели антикварного кружева 19 века, над которыми она дышать боялась. Пропала коробка с редчайшим французским бисером. Не было манекена, на котором висел наполовину отреставрированный камзол для музейной выставки.
Вместо этого посреди комнаты стояла сушилка для белья. На ней висел тот самый камзол. Мокрый. Постиранный.
Бархат, которому было больше ста лет, от воды скукожился, пошел пятнами и разводами. Золотая вышивка, тончайшая ручная работа, деформировалась, стянув ткань в уродливые узлы. Камзол был безнадежно, непоправимо уничтожен.
— Что... — только и смогла выдохнуть Лена. — Что это?
Галина Петровна заглянула в комнату, сияя чувством выполненного долга.
— А, пиджачок этот? Грязный был, жуть! Пыльный, затхлый. Я его в машинку закинула, на девяносто градусов, чтобы уж наверняка всех клещей убить. Хорошо отстирался, правда? Только сел немного.
— В машинку... — прошептала Лена. — На девяносто градусов... Это музейный экспонат... Ему сто двадцать лет...
— Да брось ты! Старье какое-то, с помойки небось притащила, — отмахнулась свекровь. — Я тебе лучше свяжу. Чистенькое, новое. А эти тряпки я выкинула. Вон, два мешка на мусорку снесла. Труха одна, только моль разводить.
Лена почувствовала, как темнеет в глазах. Два мешка. Кружево. Бисер. Инструменты. Всё, что она собирала годами. Всё, над чем работала последние месяцы.
— Андрей! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Андрей!!!
Муж прибежал на крик, перепрыгивая через порог. Он посмотрел на Лену, бледную, как мел, потом на изуродованный камзол, потом на мать.
— Мама... Ты стирала бархат в машинке? — спросил он тихо, страшным шепотом.
— А что такого? — искренне удивилась Галина Петровна. — Порошка побольше насыпала, кондиционера. Пахнет теперь свежестью, а не старческой смертью. А то развели тут склеп.
— Ты хоть знаешь, сколько это стоило? — Андрей схватился за голову. — Это же чужая вещь! Лена за это головой отвечает!
— Да что ты заладил: стоило, стоило! — обиделась свекровь. — Здоровье дороже! Дышите тут микробами. Я, между прочим, еще и на кухне порядок навела.
У Лены подкосились ноги. Кухня.
Она, шатаясь, побрела на кухню. Там пахло хлоркой так сильно, что резало глаза.
Черная матовая столешница, гордость их ремонта, была покрыта белесыми, вытравленными пятнами. Галина Петровна, видимо, терла её чем-то абразивным, возможно, металлической губкой с хлорсодержащим средством. Дорогое покрытие было содрано, исцарапано до неузнаваемости.
На плите стояла их любимая чугунная сковорода-гриль. Она была замочена в мыльной воде. Чугун. Замочен. В воде.
— Жирная была, жуть, — прокомментировала свекровь, топая следом. — Я её «Шуманитом» залила, пусть отмокает. А те ножи ваши, черные, керамические или какие они там... Тупые совсем были. Я их о точильный камень в подъезде подправила. Теперь бумагу режут!
Лена посмотрела на подставку с японскими ножами. Лезвия были выщерблены, покрыты глубокими царапинами. Мастерская заточка, которую делали на заказ, была уничтожена грубым камнем.
— Зачем? — Лена повернулась к свекрови. Слезы катились по щекам градом, но она их даже не вытирала. — Зачем вы это сделали, Галина Петровна? Мы же просили... Мы просили просто покормить кота!
— Потому что вы свиньи! — вдруг вызверилась старуха, уперев руки в боки. — Живете в грязи! Вещи разбросаны, пыль лежит, дышать нечем! Я мать! Я добра желаю! Пришла, увидела этот гадюшник, сердце кровью облилось. Как мой сыночек тут живет?
— Мы жили прекрасно! — закричала Лена. — Это был наш дом! Наши вещи! Вы не имели права!
— Я здесь прописана не была, но сын мой здесь хозяин! — парировала Галина Петровна. — А значит, и я не чужая. Ты, девка, лучше бы спасибо сказала. Я шторы ваши серые, мрачные, сняла. Вон, в тазу лежат. Повесила вам тюль нормальный, веселенький. Из старых запасов привезла.
Лена перевела взгляд на окно в кухне. Там висела дешевая синтетическая занавеска с рюшами и подсолнухами, которая помнила еще времена перестройки.
В кухню влетел Андрей. Он только что был в гостиной и, видимо, оценил масштаб бедствия там.
— Винил, — хрипло сказал он. — Моя коллекция... «Pink Floyd», оригинал пресса... Где пластинки, мама?
— Эти диски черные? — презрительно скривилась Галина Петровна. — Так я из них кашпо сделала. В духовке нагрела и погнула фигурно. Красиво же! Будем туда герань сажать. А то валяются без дела, пыль собирают. Музыка эта ваша — бум-бум-бум, голова только болит.
Андрей прислонился к холодильнику. Он выглядел так, будто его ударили пыльным мешком по голове.
— Кашпо... — повторил он. — Из пластинки за семьсот долларов... Кашпо...
— Сколько?! — глаза Галины Петровны округлились. — Ты врешь! За кусок пластмассы? Андрюша, ты больной? Она тебя совсем охомутала? Деньги девать некуда?
— Убирайся, — тихо сказал Андрей.
— Что? — свекровь не ослышалась, но не поверила.
— Убирайся вон из моего дома! — заорал он так, что Лена вздрогнула. Вены на его шее вздулись. — Сейчас же! Немедленно!
— Ты... ты мать гонишь? — Галина Петровна схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. — Ох, сердце... Довела... Эта ведьма тебя настроила! Околдовала! Я же для вас старалась! Я же всё вычистила, всё вымыла!
— Ты уничтожила всё, что нам дорого! — Андрей схватил её сумку, стоящую на табуретке, и швырнул в коридор. — Ленкин проект, мои пластинки, кухню эту чертову! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Это не грязь была, это наша жизнь!
— Грязь! — взвизгнула Галина Петровна, мгновенно забыв про больное сердце. — Духовная грязь! И физическая! Вы погрязли в вещах! Молиться надо, а вы тряпками своими дорожите!
— Вон!!! — Андрей шагнул к ней, и она, испугавшись его безумного взгляда, попятилась в коридор.
— Прокляну! — шипела она, натягивая в прихожей стаптанные туфли. — Не будет вам счастья! В грязи жили и в грязи сдохнете! Я к ним со всей душой, с хлорочкой, с порошочком... А они! Неблагодарные!
Она схватила свое пальто.
— Ключи! — потребовал Андрей, протягивая руку.
— Не дам! Это квартира моего сына!
— Нет у тебя сына! — отрезал Андрей. Он рывком выхватил у неё связку ключей, едва не вывихнув ей палец. — Еще раз здесь появишься — полицию вызову. За взлом и порчу имущества.
— Да кому ты нужен! — плюнула она на свежевымытый (грязной тряпкой) пол. — Живите как хотите. Зарастете грязью — не приду!
Дверь захлопнулась. Лязгнул замок.
В квартире повисла тишина, разрываемая только тяжелым дыханием Андрея и тихим плачем Лены.
Он вернулся на кухню. Лена сидела на полу, прижимая к груди испорченный нож, и раскачивалась из стороны в сторону.
— Лена... — Андрей опустился рядом с ней прямо на холодный кафель. Обнял её за плечи. От него пахло дорогой туалетной водой, а от неё — хлоркой, которой пропитался весь воздух.
— Что я скажу заказчику? — прошептала она, глядя в пустоту. — Андрей, это был музейный фонд. Страховка покроет деньги, но репутация... Меня больше никогда не наймут. Я обещала восстановить его к среде.
— Мы что-нибудь придумаем, — он гладил её по спине, чувствуя, как её трясет мелкой дробью. — Я найду реставраторов. Знакомых. Мы заплатим любые деньги. Я продам машину, если надо.
— Дело не в деньгах, — она подняла на него глаза, полные слез. — Дело в ней. Почему она нас так ненавидит? Что мы ей сделали?
— Она не ненавидит, — горько усмехнулся Андрей. — Она "любит". Это у неё любовь такая. Токсичная, удушающая, как хлорка. Она считает, что мы — её продолжение, её собственность. Что наши границы — это её границы. И что она лучше знает, как нам жить.
Он встал и решительно подошел к окну. Сорвал уродливую занавеску с подсолнухами. Треск разрываемой ткани прозвучал как выстрел. Он скомкал синтетическую тряпку и швырнул её в мусорное ведро.
— Завтра сменим замки. Поставим сигнализацию. И камеру на лестничной клетке.
— Она твоя мать, — тихо сказала Лена.
— Именно поэтому мне так больно, — ответил он, не оборачиваясь. — Но я выбираю тебя. И наш дом.
На следующий день они не пошли на работу. Весь день они занимались тем, что принято называть ликвидацией последствий стихийного бедствия.
Андрей выносил на помойку мешки. В них летели «кашпо» из винила, испорченные «отбеленные» джинсы Лены, поцарапанные сковородки. Каждый поход к мусорным бакам был как прощание с частью прошлого, но и как освобождение.
Лена звонила в музей. Это был тяжелый разговор. Были слезы, были объяснения. Куратор выставки орала в трубку так, что было слышно без громкой связи. Но Андрей взял трубку у жены.
— Я компенсирую ущерб, — твердо сказал он. — Полную стоимость плюс моральный вред. Но не смейте кричать на мою жену. Это был форс-мажор. Вандализм.
Когда он положил трубку, Лена посмотрела на него с благодарностью. В его глазах она увидела новую решимость. Тот мягкий, уступчивый Андрей, который всегда старался сгладить углы в общении с мамой, исчез. На его месте появился мужчина, готовый защищать свою территорию.
Вечером они сидели в гостиной. Окна были темными — шторы еще не купили новые. На столе (клеенку в цветочек тоже выкинули) стояла коробка с пиццей. Готовить на испорченной кухне не хотелось.
— Знаешь, — сказала Лена, откусывая кусок, — мне даже легче стало.
— В смысле? — удивился Андрей.
— Я всегда боялась её обидеть. Всегда улыбалась, терпела её замечания про «бедность интерьера» и «мои странные хобби». А теперь... Теперь масок нет. Война объявлена, и мы знаем врага в лицо. Мне больше не нужно притворяться хорошей невесткой.
Андрей усмехнулся и налил ей вина в единственный уцелевший бокал — остальной хрусталь Галина Петровна решила «прокипятить» в кастрюле с содой, отчего он помутнел и потрескался.
— За свободу, — сказал он, чокаясь горлышком бутылки о её бокал. — И за новые границы. Железобетонные.
В этот момент телефон Андрея зажужжал. На экране высветилось: «Мама».
Он посмотрел на экран. Звонок длился долго, настойчиво. Потом телефон затих и тут же звякнул сообщением.
Андрей открыл мессенджер.
«Неблагодарные! У меня давление 200! Если я умру — это будет на вашей совести! Привезите мне мой тонометр, я его у вас в прихожей забыла, когда вы меня выгоняли!»
Андрей молча набрал текст: «Тонометр высылаю курьером. Выздоравливай. В гости не ждем. Никогда».
И нажал кнопку «Заблокировать».
Лена положила голову ему на плечо. В квартире все еще пахло смесью хлорки и пиццы, но сквозь этот запах уже пробивался аромат свежего осеннего воздуха из открытого окна.
Через неделю они начали новый ремонт. Они решили перекрасить стены. Галина Петровна называла их серый цвет «мышиным» и «депрессивным». Лена выбрала глубокий, насыщенный графитовый оттенок. Еще темнее, еще смелее.
А вместо испорченного винила Андрей купил новую аудиосистему. И первую пластинку, которую они поставили, они слушали на полной громкости. Это был тяжелый рок. Музыка, от которой, по мнению Галины Петровны, болела голова.
Им не было больно. Им было свободно.
Они научились главному: дом — это не просто стены и вещи. Дом — это место, где тебя уважают. И за это право иногда приходится воевать даже с самыми близкими.